Тельняшка математика - Игорь Дуэль

Наташа жила в новом районе. От метро до ее дома был короткий путь через редкий сосновый лесок по выложенной цементными плитами дорожке. Я столько раз здесь ходил, так хорошо знал каждую выбоину, что когда вступил в лесок, успокоился. Привычная обстановка убеждала в прочности бытия, в том, что ничего страшного не должно случиться. Я вышел к Наташиному дому, прошел вдоль него, увидел, что в столовой у них горит свет, а окно ее комнаты темное, и, не зная, что еще делать, двинулся назад.

Я уже почти миновал соснячок, был метрах в ста от опушки, когда увидел, что навстречу мне движется в обнимку парочка. Потом я услышал Наташин смех и остановился как вкопанный.

Вдоль дорожки стояли фонари, и вся она была залита светом. Еще через несколько секунд я узнал Наташу. Она тоже заметила меня, что-то шепнула своему спутнику, вывернулась из его объятий и одна пошла мне навстречу. Я стоял, не двигаясь с места.

– А выслеживать и подсматривать подло! – сказала Наташа, и в голосе ее слышался неподдельный гнев.

Я молчал, все еще отказываясь верить своим ушам и глазам.

– Уйди с дороги! – приказала Наташа.

Она всегда командовала мною, и я к этому, видимо, так привык, что и тогда подчинился ей, не отдавая даже в том себе отчета.

Я сошел с цементной дорожки и сделал несколько шагов по росистой лесной траве.

– Я позвоню тебе завтра утром, – сказала Наташа мне в спину.

Она пошла назад к своему спутнику. Я привалился спиной к стволу сосны и застыл. Они прошли мимо. Наташа держала мужчину под руку. Я заметил, как он метнул в мою сторону короткий испуганный взгляд. Лицо его почти не запомнилось – только светлые волосы и узкая стрелка усов. Он был одного роста с Наташей, худой, даже поджарый. Я только потом сообразил, что он боялся – не полезу ли я в драку. Да, случись это, ему бы, наверное, плохо пришлось.

Но у меня и в мыслях не было драться. С тупым отчаянием я смотрел, как они удалялись от меня, как скрылись за поворотом дорожки.

Наташа мне позвонила рано, в начале девятого, – видимо, из автомата по дороге в университет. Говорила она каким-то брезгливым неестественным голосом:

– Если ты считаешь, что нам необходимо объясниться, то можем встретиться в три у входа в гуманитарный корпус.

Я отметил про себя, что раньше это место у нас называлось короче – «где всегда». Но теперь, видимо, все изменилось.

– Хорошо! – сказал я, хотя совсем не знал, надо ли нам объясняться. Я опять по инерции готов был все делать так, как говорит она.

– Значит в три, – повторила Наташа и повесила трубку.

Вопреки своей привычке вечно опаздывать, она пришла вовремя.

Подходя, едва кивнула. Сказала деловито:

– Надо бы какую-нибудь свободную скамейку найти.

Но это было нереальной задачей – весь двор заполнили гуманитарии, восторженно приветствовавшие друг друга после двух каникулярных месяцев. Мы медленно пробирались через их толпу. Шли рядом, не касаясь друг друга. На ней было короткое платье без рукавов, стального цвета – сшили его в конце июня, и я хорошо помнил, как радовалась ему Наташа. Я смотрел на нее и никак не мог поверить, что мы расстаемся, настолько все в ней было своим, знакомым. Но стоило ей заговорить, и натянутые интонации, брезгливый тон мгновенно возвратили к реальности. Мы вышли за ограду.

– Сесть некуда, – сказала Наташа, – ничего, пройдемся. Не думаю, что разговор будет долгим.

Мы пошли по направлению к Москве-реке.

– Я, в общем, тебе благодарна. Вчерашней своей гнусной выходкой ты облегчил мне душу. Если б не это, мне сейчас было бы трудно. Так легче. Ну, слушай. Произошло то, что вообще-то случается в жизни. Я встретила другого. Ну вот, и поняла, что это настоящее. А то, что было у нас, – так, ребячество. Он старше меня, ему тридцать. У него мужская хватка, смелость, решительность. Все то, чего тебе не достает.

Я вспомнил его быстрый трусливый взгляд и подумал, что Наташа вряд ли права.

– Ну вот, собственно и все, – сказала Наташа. – Прошу тебя больше меня не тревожить, если тебе дорого все, что между нами было.

– А тебе? – спросил я с негодованием. – Тебе дорого?

– Сам понимаешь, Юра, мне сейчас трудно ответить, – она это произнесла каким-то фальшиво-мудрым тоном. – Кажется, мне с тобой всегда чего-то не доставало. Да вот этого: решительности, твердости, того, чего ждешь от мужчины.

Мне хотелось умолять ее: не говори всей этой трафаретной чуши, хотелось объяснить, что вчера я не собирался делать ничего гнусного, хотелось обнять ее, чтоб это кончилось. Но я понимал, что все бесполезно, и потому молчал.

– Да, – сказала Наташа, – многого мне не хватало, чего женщина вправе ждать от любви. Вот, знаешь, ты даже не сумел по-настоящему разбудить во мне женщину.

Меня как будто обожгло. Значит, уже разбудили? Быстро же! Вот в чем дело! Зачем же столько психологии, если все так просто: нужен мужик, который знает всякие там приемчики. Конечно, куда мне до него? Я же не шлялся по грязным бабам. Я не брал уроков плоти.

Все это мгновенно мелькнуло в голове. К счастью, что-то удержало меня, и я вслух не произнес накипевших слов. Она еще продолжала говорить, а я повернулся и через газон пошел к дороге.

Наташа окликнула меня, но я не обернулся: перешел дорогу и двинулся между домами к Ленинскому проспекту. Я очень спешил уйти подальше от того места, где оставил ее.

Я шел и мысленно грозил всем женщинам сразу: ну, погодите, ну если вы такие, я вам покажу!

Больше я не искал встреч с Наташей.

А время сурово наступало на меня – до защиты диплома оставалось четыре месяца. Еще неделю после того разговора с Наташей я пытался раскрутить свою тему. Потом однажды сел, осмотрел все сделанное и понял, что зря трачу силы. Оставалось два варианта: или выходить на защиту с второсортной продукцией, или, плюнув на все, взять новую тему. Второй вариант был рискованным: успею ли сделать что-то толковое, да и вдруг снова прокол? Но мне позарез нужно было все обновить вокруг себя – и тему математических размышлений не в последнюю очередь, Я прочел вслух любимые киплинговские стихи:

И если ты способен все, что сталоТебе привычным, выложить на стол,Все проиграть и все начать сначала,Не пожалев того, что приобрел…Земля твое, мой мальчик, достоянье,И более того, ты человек.

Я почувствовал, что способен. Взял новую тему диплома и залез в нее с головой. Тема была пионерной. Я отыскал по ней только шесть статей во всей мировой научной литературе. Это освободило меня от необходимости долго торчать в библиотеках. В университет курс наш не ходил – последние месяцы целиком отводились для диплома. И я почти не вылазил из дому. Вставал в шесть утра, час делал жестокую зарядку, быстро ел и садился работать. Тема пошла сразу, все больше затягивая меня и заставляя удлинять трудовой день. Я был рад весь уйти в работу и с остервенением копал новую тему с половины восьмого утра до десяти вечера. Затем лез в ванну, шпарился горячей водой, отчего немного приходил в себя, ужинал и с книгой валился в постель. Я читал в то время «Клима Самгина», до которого прежде не доходили руки. Читал медленно, небольшими кусками, врастяжку, получая удовольствие от плавного спокойствия, с которым разворачивался сюжет, особенно плавного в моем восприятии из-за медленного чтения. Это вхождение в ритм жизни, противоположный моему ритму тех дней, доставляло неописуемое наслаждение. Погружаясь в него, я отдыхал от бешеного своего штурма. И мне для восстановления сил этого отдыха вполне хватало – он был полезнее любых прогулок на свежем воздухе. Когда я добрался до того места, где Клим Самгин разошелся со своей женой, меня уколола фраза: «Он мучился от привычки к женщине». И я тоже мучился. Но ведь мне нужна была не просто любая женщина, а та одна, которую я знал и любил. И мне стало муторно, жизнь требовала, чтобы я разрешил это противоречие. Но тут судьба смилостивилась надо мной, приняв решение за меня.

Из дома я выбирался только раз в неделю на консультации. Вообще-то, это была пустая трата времени. Руководитель диплома понимал в новой теме много меньше меня. И это приводило его в тупую ярость. Он подолгу рассматривал мои выкладки, задавал вопросы, сам чувствуя их наивность. Затем пожимал плечами и говорил, что я зря отказался от прежней темы. А я убеждал его в обратном. На этот спор уходило довольно много времени, хотя был он вполне бессмысленным – в сентябре мой руководитель уехал в отпуск и, пока он отсутствовал, я официально утвердил новую тему на кафедре. Правда, тогда предполагалось, что и шеф у меня будет другой, но потом почему-то оставили старого. С консультаций я обычно выходил злой – полдня пролетало впустую. Но не ходить на них значило обидеть этого старого доцента и тем самым весьма осложнить для себя защиту диплома. Потому я представал еженедельно пред его мутноватыми очами.

У доцента было всего два дипломника, но второй долго не появлялся на консультациях. Это и был Николай Маркин.