Тельняшка математика - Игорь Дуэль

– Дочка! – сказал он. – Коком у меня ходит. Я ее нынешней весной за механика своего выдал. Во какую семейственность развел! – И он счастливо рассмеялся.

На коротком переходе до устья Коржечны Халин совершил последний в ту ночь подвиг. Когда катер отошел от пристани и на палубе стало свежо, старпом перешел в рубку. Здесь он увидел девушку и двинулся на нее в атаку. Я заметил это не сразу, ибо по просьбе капитана стоял рядом с ним и помогал сориентироваться, чтобы в темноте не проскочить мимо наших судов. А когда обернулся и увидел, что старпом уже руки пускает в ход, бросился его унимать.

Но девушка остановила меня:

– Да не бойтесь вы! Вот беспокойный! Что, я сама с пьяным не справлюсь? Помогайте лучше папаше.

Через несколько минут катер подошел к нашему «омику». Старпома мы перетащили на борт с большим трудом. Когда катер уже отвалил, он все еще кричал пожилому капитану:

– Отец! Не уходи! Возьми на свою лайбу. У тебя народ хороший! И дочь красавица! Я моряк что надо! Возьми!

– Штатных местов нема! – отшутился капитан.

Катер развернулся, и его ходовые огни быстро скрылись за поворотом берега.

Мы наконец уложили старпома спать. У Герки слипались глаза.

– Ну что? – спросил он. – На горшок и баиньки?

– Погоди минутку!

Я забежал в свою каюту и вытащил из чемодана запасной свитер – толстый, старый, нелюбимый, кое-где побитый молью.

– Вот, – сказал я, вручая свитер Герке, – не знаю, добудем ли в Архангельске что-нибудь получше, но если не добудем, в плавании и этот сойдет. Возьми.

– Спасибо! – обрадовался Герка. – Клевая шмотка. Для полярки в самый раз. Тебе не жалко?

– Нет. Спокойной ночи!

Я заспешил к себе. Хотелось побыть одному. Хотелось сделать над собой усилие, чтобы забыть этот вечер. За всю жизнь не помню, чтоб чувствовал такое отвращение к самому себе. Ну и впутался! И, главное, никто не тянул, самому захотелось поиграть в бесшабашного матросика.

Исповедь рационалиста

Многие знакомые давно зачислили меня – математика по профессии, аналитика по складу ума – в ранг исключительно рациональных людей. Когда они утверждают это, я не спорю. Но не потому, что соглашаюсь. Просто роль рационалиста весьма удобна. Она освобождает от любопытных вопросов, от того, что из тебя выуживают признания, ждут рассказов о душевных движениях. Я вообще-то не молчун, но об этой стороне жизни своей души никогда не распространяюсь. И зачисление в рационалисты меня вполне устраивает. Потому я нередко даже нарочно подбрасываю знакомым «фактики», убеждающие их в моем рационализме. А люди – как пишут социологи – раз составив мнение о человеке, очень неохотно с ним расстаются. И значит, мои «фактики» попадают на благодатную почву – ловят их охотно, ибо с их помощью легко убеждаются в собственной мудрости: я же говорил, что он рационалист, и был прав, вот еще одно доказательство.

Взявшись писать эти записки, я по привычке хотел промолчать о своей любви, но они все равно получаются как исповедь, и значит, надо быть последовательным – говорить начистоту. Тем более что маршрут наш прошел через Углич. И оттого все, что выпало на мою долю в этом городе, воспринималось особенно остро…

Мне кажется, что изначальное отношение к женщине парня, вступившего во взрослую жизнь, более всего зависит не от его душевного склада, а от того, какая у него мать. Ведь это первое существо вечно загадочной для нас половины человечества, которое постоянно, долгие годы рядом с нами. И, взрослея, мы пристально приглядываемся к матери – даже не задумываясь над этим, именно по ней складываем свое представление о том, каковы женщины, как надо к ним относиться.

Не знаю, могут ли здесь быть какие-то общие законы, но про себя скажу с уверенностью: именно матери я обязан тем, что легко, безо всяких моральных усилий прошел мимо веселых соблазнов, которые связывают с акселерацией. Разговоры на школьных переменах о чьих-то похождениях не тревожили моего сознания, а девчонки, рано начавшие играть в любовь, и вовсе вызывали брезгливость.

Конечно, два детских увлечения были и у меня, но они были именно детскими – во всей полноте старого смысла этого слова. Потом, в университете, были, конечно, легкие флирты, поцелуйчики, встречи наедине. И несколько раз я был совсем близок к тому, чтобы переступить заветную черту. По рассказам сокурсников я знал, как это бывает, слышал, что в последний момент надо проявить немного решительности, чтобы покончить с традиционным женским кокетством, по законам которого разыгрывается фарс сдачи. Но что-то меня удерживало от этого последнего нажима. Не знаю что, может быть, всего одна фраза Юрия Олеши: «Счастлив тот, кто, познавая женщину, был огражден любовью». Я боялся разочарования, хотел счастья и не был согласен на меньшее.

После второго курса мы поехали на целину. И здесь произошел случай, когда от меня уже ничего не требовалось – ни нажима, ни усилий, только одно – пустить все по воле волн.

От Целинограда до нашего совхоза – километров двести – мы добирались на грузовиках. Я сидел на запасном колесе, прислонившись спиной к кабине. А у моих ног на сене сидела экономистка с параллельного курса. Она и раньше, в дороге, не раз оказывала мне знаки внимания, делала это грубовато, с глупыми ухмылками. Когда на станциях возникали импровизированные танцы, она как бы невзначай оказывалась рядом со мной и сама тащила меня в круг: «Пойдем, пойдем, неважно, что ты не умеешь танцевать, тут почти никто не умеет», – и начинала выделывать что-то ногами, всем телом прижимаясь ко мне. На одном перегоне она тоже как бы невзначай оказалась в нашем отделении, села на мою полку и стала вместе со мной смотреть в окно. Она то и дело спрашивала: «Что это?» – показывала пальцем, при этом обязательно задевала меня грудью. Ребята посмеивались над неравнодушием ко мне экономистки, но я не придавал этому значения. И вот в машине мы снова оказались рядом. Она сидела, прижавшись спиной к моим коленям. Впрочем, в тесноте кузова это тоже воспринималось вполне естественно. Мы выехали часов в шесть вечера, но двигались медленно. Зашло солнце. С наступлением темноты резко похолодало. На мне были сапоги, телогрейка, и я нисколько не замерз, но руки почему-то быстро превратились в ледышки. Я заерзал на своем колесе, пытаясь засунуть руки в карманы. Было так тесно, что и до карманов добраться нелегко.

– Что ты крутишься? – спросила она, запрокинув голову мне на колени.

– Руки замерзли.

– Погоди, – сказала она с какой-то загадочной интонацией, – сейчас я согрею.

Она расстегнула верхнюю пуговицу на груди и, взяв мои ладони в свои, сама опустила их под телогрейку. В первую секунду меня как током обожгло. Под пальцами у меня оказались ее голые груди. Я рванулся назад, но она сдавила мне локти.

– Все хорошо, – сказала она тихо, все так же держа голову на моих коленях, – все хорошо, милый, грейся!

Пальцы мои невольно сжались, впервые в жизни я вот так чувствовал в руках груди женщины, большие, плотные, с тугими буграми сосков. Она сильнее вдавила затылок в мои колени. Я замер на колесе, скованный мучительной и радостной силой. Краем сознания я понимал: вокруг люди, все это стыдно, но не мог заставить себя вытащить руки.

На мое счастье, грузовик скоро въехал в освещенный поселок. Мы остановились у конторы. Поднявшись, она что-то поправила у себя под телогрейкой:

– Ну, согрелся? – спросила она с заговорщической улыбкой.

Я не ответил. Но в общей суматохе это осталось незамеченным: все спешили выпрыгнуть из кузова.

Я несколько раз прошелся вокруг машины, делая вид, что разминаю затекшие ноги, на самом деле мне просто необходимо было прийти в себя. Она снова оказалась рядом. Взяла меня за руку.

– Измучил ты меня! – сказала она ласково. – Пойдем скорее. В степи нас никто не увидит.

Вот он, рядом миг таинственного познания женщины! Но я взглянул на нее и понял, что не только любовью, но даже теплотой не огражден. И, значит, не будет счастья. Чтобы не обидеть ее, я сказал:

– Нас же еще не разместили. Мы даже не знаем, где наш дом.

– Слюнтяй! – зло выдохнула она и отошла от меня.

Через час наш отряд математиков снова посадили в грузовик и отвезли на дальнее отделение совхоза, за двадцать пять километров от центральной усадьбы. Больше до конца целины я ее не видел. Когда возвращались, ребята мне рассказывали о похождениях экономистки. Многим дарила она свою любовь – и студентам, и трактористам, и завхозу. Я не жалел, что не оказался в числе везунчиков.

А скоро произошла та встреча, которую я давно ждал. Это случилось на университетском вечере студенческих отрядов – после того, как были произнесены все слова о нашем героическом труде и начались танцы, к которым я никогда не испытывал ни малейшего интереса. Я пробирался через толпу, разыскивая одного из сокурсников, когда вдруг натолкнулся на нее. Не могу сказать, что было в ней необыкновенного. Высокая тоненькая девушка с черными, коротко остриженными волосами. На худощавом лице большой нервный рот и огромные черные глаза. Конечно, она была красивой. Но красивых девушек в этом зале собралось множество. И чем поразило меня ее лицо, я и поныне не знаю. Ну, может быть, каким-то выражением независимости. Впрочем, вряд ли это можно было сразу разглядеть. Я вообще не верю, что кому-нибудь по силам словами объяснить, почему он влюбился именно в эту женщину, а не в ее соседку.