Стая - Виктор Точинов

Пошел по новой на путик, делать нечего, но настроение уж не то, конечно… И как день начался, так весь и пошел, – наперекосяк. Дважды поднимал рябчиков, и перелетевших аккуратно скрадывал, – да и промазал оба раза. То ли глаз уж не тот, то ли рука подводит, шестьдесят третий год пошел, не шутка. А может, просто разволновался с тем колонком, расстроился…

Винтовка, кстати сказать, била как надо – как раз посередь той отметины, куда целился, пуля и угодила.

Чтобы отвлечься от промахов, в себя прийти, сладил Матвей пасть новую, долго возился, топором стучал, с отвычки-то… Дальше пошел – а неудача не отвязалась, следом тащится. Сначала косулю нашел задранную – вернее, малые от нее остаточки. Осмотрел дотошно, понял: задрала козу рысь. Но эта кошка лесная та еще барыня – съест немного, самое лакомое, и больше уж к туше не возвращается, свежатинку промышляет. А доела рысью трапезу росомаха, дважды приходила. Вот уж не было печали… Нет хуже зверя для промысловика: наглая и прожористая, повадится шляться по путику, так уж не отвяжется, – капканы и ловушки до самой последней обчищать будет… Прям как тот хохол из анекдота – что не съест, то надкусает. Придется первым же делом сходить по ее душу, вместе с Федором и собаками.

Дальше и того хуже. Напоролся на косуль – неожиданно для себя, не скрадывая: поднялся на увальчик, краснодневкой и лабазником заросший, – вот и они, четыре козочки да рогач старый… Всего-то в полусотне шагов. Не видят Матвея – известно всем, слабовато у дикой козы зрение, нюхом да слухом от врагов стережется.

А надо сказать, что однозарядная мелкашечка ТОЗ-16 на косулю ну никак не рассчитана. Из нее белку и других пушных зверьков бить хорошо, рябца наповал кладет, а даже на глухарку-копалуху – слабовата уже. Но охотники сибирские – народ смекалистый, давно приладились и из тозовки дичь приличную брать. Изредка промысловики в тайге даже лосей и медведей стреляют из обыкновенных мелкашек. Да-да, именно так. Лосей. И медведей. Многие, как услышат про такое, не верят, а зря… Крупнокалиберные патроны до́роги, да и тяжелы, когда весь запас на сезон не вертолетом, а на себе доставляешь. И для крупного зверя мягкую свинцовую пульку из крошечного патрона вытаскивают, отливают взамен самодельную, раза в три длиннее, из жесткого сплава свинца с сурьмой и оловом; и порох из гильзы высыпают – совсем чуть его там, на самом донышке, – а другой засыпают, очень мощный, от патронов к пистолету строительному, там порох ого-го, гвозди-то в железобетон заколачивать… Нынче, кто помоложе да побогаче, специальные усиленные заграничные патроны покупают, «магнумы» и «лонг-райфлы», но Матвей делал, как привык, – по старинке.

Конечно, на медвежью охоту с таким несерьезным калибром Матвей Полосухин не пошел бы, и другим бы не посоветовал: даже если прострелит пулька из усиленного патрона мишку, – он, хоть и навылет прошитый, успеет из охотника люля-кебаб сделать, не такое останавливающее действие у мелкашки, как у карабина… Однако Матвей как-то зимой, лет десять уж тому, обнаружил, что оголодавший медведь-шатун повадился шляться по путику, да капканы проверять, – ну и стрельнул в него издалека таким вот боеприпасом. И рана смертельной оказалась, через два дня нашел по следу, благо снегопада не случилось, едва поспел – волки уж попировать возле туши топтыгина собирались…

Были у Матвея и сейчас с собой патроны, для крупного зверья переделанные. Но – на дне рюкзака с десяток, в тряпицу завернутых. Кто ж знал, что косули таким дуриком подвернутся? За ней, за косулей-то, порой находишься-набегаешься, полдня истратишь… Полез в рюкзак, да пока доставал и разворачивал… То ли шумнул невзначай, то ли рогач унюхал наконец человека, – загекал тревожно, да и ломанулся с козами сквозь кусты, только их и видели…

Матвей, понятно, с того момента патроны свои особые под рукой держал, но с косулями больше не встретился.

Не заладился день, что тут скажешь…

Так и повернул к зимовью пустым – гораздо раньше, чем намеревался поначалу. Незачем в такой день судьбу пытать, все равно толку не будет… И на обратном пути ничего под выстрел не подвернулось. Одна надежда: Федор с дробовиком да с обеими собаками сегодня ходил, – может, и добыл мясца, разговеются…

Но лишь подходя – последний распадок пересечь осталось – понял Матвей: настоящие-то неприятности сегодня еще и не начинались. А теперь вот начались.

Со стороны зимовья ударили выстрелы, причем не дробовик Федора, – автоматные очереди: одна, вторая, чуть погодя третья. И тут же – собачий визг, истошный, предсмертный.

Матвей, как шел, так и рухнул. Быстренько отполз в сторону. Прислушался – нет, никто его не заметил, свинцом встречать не готовится. Свои дела у зимовья творятся, нехорошие дела, гнусные…

Подрагивающими руками перезарядил винтовку – понятное дело, каким патроном. Тем самым, что на крупного зверя. По беде и против двуногого хищника сгодится. О том, кто лиходействует у избушки, ломать голову Матвей не стал. Придет время – увидит. Может, урки беглые, вертухая завалившие и автоматом разжившиеся. Может, солдатик какой – по мамке иль по любушке-зазнобушке затосковал, и так уж закручинился, что караул весь штабелем положил, да с оружием к дому подался, – и теперь, от крови опьяневший, любого встречного пристрелить готов. А может, кто и похуже, – самый разный народ в нынешнее время по тайге шастает…

Ясно одно: появились пришлые варнаки здесь либо пешком, как Матвей с Федором, либо на верховых лошадях. Вертолета подлетающего не слыхать было, а дорожкой, что с большака ведет, давненько никто не пользовался, непроезжей стала – стволины буреломные во многих местах перекрыли колеи; перепиливать и оттаскивать – на день работы.

Напрямки к зимовью Матвей не пошел – таясь в подлеске, описал большую дугу, подобрался с севера, откуда тянулась к зимовью дорожка. Ежели и вправду по ней чужаки пришли (а случайно на затерянную в тайге избушку напороться ой как трудно), то наверняка оттуда не так стерегутся. Это только зверь завсегда беду со стороны входного следа ждет, головой к нему на лежке поворачивается. У людей же, к тайге непривычных, наоборот: коли прошли где, так и думают, что за спиной чисто. А привычных тут и сегодня не встретишь, – таежник, коли вдруг автоматическим оружием разживется, всё равно очередями лупить не станет. Знает, как дорог припас в тайге-то…

…У дверей зимовья стояли двое – с оружием оба, да в форме пятнистой, маскировочной. Точнее сказать, это они сдуру думают, что в маскировочной, – да только череда светло-зеленых, темно-зеленых и сероватых пятен не больно-то замаскирует нынче. Травы пожелтели, побурели, слегли, прибитые первыми утренниками, – старая выцветшая энцефалитка Матвея на их фоне и то менее заметна.