Вернуть жену. Жизнь после любви - Алекс Мара

Ярослав бессознательно повторяет фразу сына, и меня вдруг шокирует, насколько они похожи. Ладно бы только внешне, но даже в манере разговора и в движениях.

— Если ты мой отец, то значит, у меня твои уши, — логично заключает Матвей. — Потому что у мамы маленькие. Вон, посмотри!

Ярослав, как загипнотизированный, смотрит на мои уши.

— Да, маленькие. — Потом вдруг встряхивается, словно приходит в себя. Медленно поднимается, поддерживая себя руками. Так осторожно, как будто боится не удержаться на ногах.

— Матвей… — он произносит имя мягко, осторожно, почти бережно.

Я вижу, как сильно дрожат его руки.

Время растягивается.

Я слышу только собственное сердцебиение — громкое, гулкое, неровное.

Внутри меня паника.

Острая.

Режущая.

Матвей не должен был узнать так. Не подслушивая. Не сейчас. Не в этом хаосе.

Я хотела подготовить его, объяснить, тактично подвести к шокирующей новости.

Я хотела сделать это правильно. По-человечески. По-матерински.

Но слово «правильно» уже давно потеряло смысл в нашей истории.

Матвей хмурит брови, морщит лоб, как делает, когда решает сложную задачу.

Точно так же, как это делает его отец.

Их сходство снова бросается в глаза.

— Матвей, я знаю, что у тебя наверняка много вопросов… начинает Ярослав, но сын его перебивает.

— Подожди! — Переводит взгляд на меня. — Мама, это правда? Ярослав мой отец?

Его голос тонкий, недоверчивый. Детский.

Как будто он спрашивает про что-то фантастическое, невозможное, как про то, могут ли настоящие драконы жить в школьном дворе.

У меня перехватывает дыхание.

Я киваю.

Потом сглатываю, долго готовлюсь произнести непростое слово.

— Да.

Две буквы режут горло.

— Да, — повторяет за мной Ярослав. Голос у него хриплый, будто сорванный. — Да, Матвей. Я… я твой отец и очень этим горжусь.

Матвей моргает.

Раз.

Ещё раз.

А мне хочется провалиться сквозь пол от стыда и разочарования, потому что я — его мать! — не понимаю, что он чувствует. Не могу разобраться в эмоциях собственного сына. Неспособна ничего разглядеть на его лице.

Более того, я не понимаю и того, что чувствую сама.

То ли холод. То ли жар.

То ли ужас, густой, как цемент, застывающий у меня в груди.

То ли облегчение — крошечное, но готовое расти.

Матвей делает шаг внутрь комнаты.

Потом ещё один.

И ещё.

Я замираю.

Потому что его лицо внезапно становится закрытым, непроницаемым.

Я знаю это выражение. Оно появляется, когда он решает, что доверять нельзя никому.

Это его защитный панцирь.

Он останавливается в двух шагах от Ярослава.

Поднимает голову.

Говорит тихо, но отчётливо:

— Почему вы с мамой сразу не сказали мне правду?

В голосе сына не злость. Не шок. Не истерика.

Это обида.

Глухая, взрослая, опасная.

Та, от которой не убежишь. И не спрячешься.

Я делаю шаг к сыну и пытаюсь что-то сказать — хоть что-то — но слова не идут.

Грудь сжимает так сильно, что кажется, я сейчас задохнусь.

Как ему объяснить? Как сказать, что я боялась? Что хотела защитить. Что не думала, что судьба подслушает за дверью и выбросит правду посреди комнаты.

Что я сама не знала и до сих пор не знаю, можно ли доверять Ярославу. И можно ли доверять моему сердцу.

Но как объяснить это сыну?

Невозможно.

Ярослав делает вдох, словно собирая всю смелость, которая у него есть, и тихо говорит:

— В этом только моя вина.

Он принимает удар на себя.

Матвей переводит взгляд с Ярослава на меня, и я чувствую, как внутри всё ломается.

Потому что теперь правда здесь.

Она между нами.

Острая.

Необратимая.

И от неё больше не укрыться.

Сейчас мы либо построим что-то новое и прекрасное, либо допустим очередную ужасную ошибку и разочаруем нашего сына.

— Матвей, — начинает Ярослав осторожно, — я знаю, что для тебя многое сейчас непонятно. Но я хочу рассказать тебе всё так, как есть. Если ты позволишь.

Мальчик смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом кивает.

Ярослав опускает глаза, глубоко вздыхает, как будто боялся, что Матвей откажет ему в праве слова.

— Я поступил плохо. Очень плохо. Перед тем, как сказать тебе правду, твоя мама хотела убедиться, что я изменился и больше не поведу себя таким образом. Что не повторю прошлых ошибок. Твоя мама не хотела, чтобы ты познакомился с недостойным человеком. Когда ты зашёл, я как раз пытался доказать твоей маме, что я изменился.

Матвей поворачивается ко мне, вопросительно поднимает брови.

Делаю глубокий вдох, как будто готовлюсь нырнуть.

— Восемь лет назад мы с твоим отцом оба ошиблись и потеряли друг друга, но… очень сожалеем по этому поводу.

Матвей, кажется, пытается понять.

— Ты сказала, что папе пришлось уехать очень далеко.

— Да, это так. Это случилось потому, что мы… мы оба с Ярославом ошиблись и не выслушали друг друга, а просто расстались.

— Что ты сделал плохого? — спрашивает сын у Ярослава, и я чувствую, как моё сердце сжимается.

— Я был слишком гордым и упрямым, — отвечает Ярослав. — Я думал только о себе, о своей гордости, а не о том, что действительно важно — о твоей маме и о нашей семье. — В его взгляде такая искренность, что на мои глаза наворачиваются слёзы. — Я не поверил твоей маме, что она беременна тобой, а она подумала, что я не люблю вас и поэтому уехал. Я очень сожалею, что потерял столько лет из-за собственной глупости. Если бы я знал о тебе раньше, всё было бы по-другому: я бы не оставил тебя и маму.

Матвей хмурится, пытаясь осмыслить услышанное.

Ярослав берёт сына за плечи и смотрит ему в глаза.

— Я обещаю заслужить твоё доверие, Матвей. Клянусь никогда тебя не подвести. Ты можешь на меня положиться.

Внутри меня рвётся что-то на части. Я ощущаю искренность Ярослава, однако доверие не подарок, а долгий путь.

— Я допустил очень большие ошибки, повёл себя очень плохо. — Голос Ярослава дрожит.

— А теперь ты стал лучше? — спрашивает мой милый, искренний сын.

— Я очень надеюсь, что это так. Но судить не мне, а вам с мамой.

Какое-то время Матвей размышляет, потому подходит ко мне и тихо спрашивает:

— Что будет дальше? Мы переедем в дом Ярослава? Вадик переехал к дяде Гене, когда он женился на его маме. А что будет с Алей?..

38

Матвей долго не может уснуть.

Ворочается в постели, глаза широко раскрыты, словно он до сих пор пытается впитать в себя каждое слово Ярослава, каждую частичку правды, которую узнал сегодня.

То и дело задаёт новые вопросы.

— А я точно нужен