То был мой театр - Виталий Станцо

В роли Кузькина всегда Валерий Золотухин.

Кузькин и К°

На стенах кабинета Любимова, в отличие от кабинета Н.Л.Дупака, глаголинского гальюна или коридора моей квартиры, театральных афиш не было. За одним-единственным исключением. Светло-серая рисованая афиша: "Борис Можаев. "Живой". Кажется, в журнальном варианте повесть, по которой был сделан этот спектакль, называлась иначе: "Из жизни Федора Кузькина". Первая публикация - в "Новом мире" времён А.Т.Твардовского, но почему-то тогда она прошла мимо меня, и о Кузькине впервые я услышал в конце 1973 года, когда стал понемногу приживаться в театре, когда побывал впервые в кабинете у Юрия Петровича и увидел эту афишу. Многие актёры (Кузнецова, Смехов, Валерий Погорельцев) говорили о "Живом" как об абсолютно лучшем таганском спектакле.

К тому времени "Живой" уже был поставлен и, как говорил Юрий Петрович, "законсервирован". Увидел я его полтора года спустя.

Первое обращение моего Театра к "деревенской прозе" привело к появлению спектакля редкостной силы и честности. На публике, "за деньги" этот спектакль не шёл ни разу. Говорили, что министр культуры Е.А.Фурцева лично запретила "Живого", но Юрий Петрович надеялся, что времена изменятся к лучшему...

Когда не стало Фурцевой, спектакль возобновили. Работали на пределе и в считанные недели восстановили его. Показали преемнику "Екатерины III" - новому министру культуры П.Н.Демичеву - по образованию, как и она, химику. Дело было весной 1975 года. Результат... О нём чуть позже. Прежде - о спектакле, который мне довелось целиком увидеть лишь один-единственный раз, да ещё куски в репетициях, когда спектакль восстанавливали.

Действие повести Бориса Можаева происходит в середине 50-х годов в деревне Прудки, в самом центре России, на берегу одного из многочисленных притоков Оки - не знаю уж, существующей или выдуманной автором речки Прокоши. Упоминаю об этом потому, что в жизни колхозника Федора Фомича Кузькина, прозванного на селе "Живым", эта малая речка большое дело сделала - выжить помогла. Выжить, несмотря ни на что.

"Живой" ушёл из колхоза. По причинам сугубо материалистическим, хотя, как подчеркивает автор, все несчастья Кузькина выпадали обычно на Фролов день. Восемьсот сорок трудодней, 840 "палочек" выработал Кузькин за год, а получил на них 62 кг гречихи... Более ничего! А у Кузькиных - пятеро детишек. Двадцать пять граммов на едока в сутки было - вдвое меньше, чем на инкубаторского цыплёнка. Как жить? И решил Кузькин податься на сторону. И тогда те, кто колхоз до такого состояния довёл -всякие там Воронки, Мотяковы, Гузёнковы и прочие пакостники, способные лишь па правильные слова, решили примерно наказать Кузькина. Чтоб другим было неповадно...

Живой, однако, выжил и нашёл в конце концов пристанище в колхозе у Пети Долгого, который - единственный в районе - на промоклых российских подзолах осмелился не сажать мертворождённую кукурузу и у которого - одного из немногих - работники не палочки на трудодень получали, а пусть не безбедно, но всё же прилично жили...

На сцене в начале спектакля полукружьем стояли актёры. На мужчинах - поношенные пиджачишки да брюки, уходящие штанинами в кирзу. На бабах - ватники поверх линялого ситца. У всех в руках - тоненькие березовые стволы примерно в полтора человечьих роста. На верхних концах этих берёзок - игрушечные избушки, у кого-то вроде даже клуб, сельпо, церквушка...

Тихо покачиваются берёзки, и так же тихо, вполголоса хор выводит неторопливую частушку про своё житьё-бытьё. Невесёлое, но - небезнадёжное. Последние слова запева:

Да не будьте простоваты,

Понимайте, что к чему...

В специально проделанные в сцене отверстия устанавливаются березки, и на сцене возникает рощица. Актёры расходятся но местам.

Справа у рампы семеро: Федор Кузькин (его играет Валерий Золотухин), худющая жена его Дуня (Зинаида Славина) и пятеро ребятишек лет так от четырёх до десяти. Семья. Над их головами - очень низкий деревянный полог, - домишко Кузькиных на ладан дышит. Тесно прижались друг к другу шесть фигурок на лавке.

В глазах Дуни страх: с чём-то пожаловал неудачливый её муженёк. Кузькин - трезвый как стёклышко, объявляет жене о своём решении уйти из колхоза; приводит немудрёный расчёт, ободряет: мол, проживём, мать!.. А она боится - жизнь научила. Помнит, как перед войной ешё, в тридцать седьмом, неудачно сострил Фомич: "Потребсоюз" обозвал потрёпсоюзом. По делу сострил, но - Фомича забрали и, как пишет Можаев, "судила его тройка..."

Как многие заключённые, ушёл Кузькин добровольцем на фронт. "Принёс он с войны орден Славы и две медали. А оставил три пальца правой руки. Если счастье в труде - Фомич счастливый человек"... И этого-то прямого, весёлого человека жизнь научит всему - и работу любую справлять, и подворовывать по мелочи...

СЦЕНЫ И3 СПЕКТАКЛЯ "ЖИВОЙ"

И.Бортник - Спиря Воронок, В.Шаповалов - Гузенков.

И здесь - сцена суда! Т.Жукова, В.Золотухин, М.Полицеймако.

"А ты и есть паразит!." Ю.Смирнов в роли Пашки Воронка.

Собрался Фомич (В.Золотухин) в райцентр. Отнюдь не из небесной лейки поливает его дождичком один из персонажей Р.Джабраилова.

Кузькин умён и независим в меру. Рассчитывает не только на руки и голову свою, но и на новые времена. А Дуня - боится. В том актёрский контрапункт первой сцены. А тут ещё (у Можаева этого нет) голодный Домовой вылазит из-под печки (артист Р. Джабраилов). Натуральный домовой - при длинном хвосте с кисточкой на конце и с противным таким, скрипуче-визгливым голосом. "Что, гад-Федька, - вопрошает он, - опять меня не кормишь?!" "Цыц" - одёргивает его Дуня - Славина и - крёстным знаменьем Домового, крёстным знаменьем! Кузькин тоже руками замахал и крепкое словцо отпустил. Домовой ныряет в подпол, кто-то из ребят захлопывает дверцу, так что снаружи остается лишь копчик зажатого хвоста, и над залом усиленный микрофонами несётся истошно-мартовский кошачий вопль: "Мя-я-а-а-а..." Зал смеётся. Но невесёлый этот смех...

По другую сторону сцены совещается районное начальство (артисты Петров, Колокольников, Антипов, естественно). Решают, что делать с Кузькиным. "Обломаем рога-то враз и навсегда"... "А у меня и рогов-то нету, - думает Фомич. - Всё уже обломано... Поскольку я комолый, мне и бояться нечего". И действует соответственно.