Душа Бога. Том 1 - Ник Перумов

направляет свой удар; но пламенная полоса рассекла тьму, облака её внезапно раздались в стороны, отпрянули, словно обжёгшись; и разом золотой луч, на котором по-прежнему балансировал Хедин, рассыпался невесомой пылью.

Бездна распахнула было пасть, но неведомая сила подхватила под руки, удержала, остановив падение.

Твой дух силён, неукротим, и это хорошо, сказали голоса. Но рассуди – что может Пламя Неуничтожимое против того, чьей частью оно является?

– Если всё – часть Тебя, как же я противлюсь Тебе?! А если моя самость отделена от Тебя, то и Пламя отделено такоже. Нет, великий, ты можешь затушить мой огонь, как свечу на ветру, но я не…

Тьма ринулась на него, окутывая, опутывая, спелёнывая. Призрачное тело Познавшего разлетелось в клочья, так, что оставалось только нагое сознание, сжатое до пределов исчезающей точки; однако дар Ангелов Огня не исчез, как не исчезли и бесчисленные искорки душ.

Клинок ударил, словно его по-прежнему сжимала живая рука. Кипящий огонь сделался сияюще-белым, режущим, беспощадным. Каждая из душ, прошедшая ужас падения в бездну Неназываемого, обретавшая и терявшая надежду, вырвавшаяся наконец из бесконечного инферно, – они тоже сейчас сражались.

Яростный порыв – жить! сражаться! побеждать! – подхватил того, кто совсем недавно был Новым Богом, потащил за собой, сделал частью пламенного меча. Острие рассекло облако мрака, полыхнуло, и в этих вспышках можно было прочесть на языке изначальных смыслов: «Мы придём к тебе и примем свою участь, когда исчерпается всё остальное».

Но тьма не сдавалась. Она накатывала вновь, глубокая и бездонная, вечная, безграничная – в ней утонет любой свет, никакая вспышка не озарит её тайные уголки.

Не стоит бороться, убеждали голоса. Великий Предел – то, без чего невозможна истинная, полная монада.

Пламя Неуничтожимое рассекало мрак, однако пласты его сливались вновь. Познавшего Тьму стискивало, спелёнывало всё туже и туже; но что-то мешало этой великой, исполинской и как будто бы всемогущей силе окончательно одержать верх.

Сознание помутилось – однако в нём внезапно всплыли странные образы: тонкая дева; два низкорослых силуэта; и ещё один, худой, высокий. Все четверо оказались в каком-то подземелье, и почему-то это было очень, донельзя важно.

Так важно, что Познавший Тьму забыл даже о собственной участи, потянувшись к ним всем своим существом.

А они тянулись к нему.

Глава 3

Матфей Исидорти

Умирать – это очень больно. И очень, очень страшно. Ты не веришь в это до самого последнего момента; пока ты жив – ты бессмертен.

То, что было человеком по имени Матфей Исидорти, открыло глаза. Вернее, осознало себя и окружающее.

Вокруг плескался густой серый туман. И тело – оно всё словно состояло из того же тумана, лёгкое, невесомое. Серые занавесы скрывали небо, и всё вокруг было серым; он оглянулся – и увидал на краткий миг сквозь дымку распростёртое на камнях тело и скорчившуюся возле него фигуру, как будто бы женскую.

«Это же я. Это я лежу, – вдруг подумал он. – Я умер».

Он не помнил, как звали женщину, не помнил, кто она – жена, мать, сестра, дочь?..

Он помнил лишь своё имя, но зато его он помнил твёрдо. Матфей Исидорти, и путь свой он завершил не по своей воле и не поддавшись злому недугу.

И теперь за спиной – тень прошлой жизни, застывшая, словно полусмытая роспись на серой стене.

А впереди?

Впереди лежало что-то вроде болотистой низины, затянутой пеленой низкого стелющегося тумана; ещё дальше – виднелась гряда невысоких холмов. И там, на ней, темнели стены и крыша низкого бревенчатого дома.

Матфей сделал шаг, другой – ноги, казалось, шли, хотя, если опустить взгляд, внизу не было ничего, кроме колыхающихся серых волн.

Дом притягивал. И отчего-то Матфей знал – ему непременно нужно там оказаться.

Он пошёл. Через холодное болото – он чувствовал ледяную воду вокруг щиколоток, но не видел её. Слышал шелест сухого тростника – и тоже ничего не видел.

А потом миновал низину, поднялся на холм, упёрся в плетень. Окна дома, непроглядно-чёрные, слепо уставились на него; стылый воздух, промозглый, словно тут стояла вечная осень, накрытая внезапным заморозком.

Окна, словно пустые глазницы черепа; низкая широкая дверь, как для гнома деланная, приоткрыта, в щели – кромешный мрак.

– Эй, – сказала память Матфея Исидорти. – Эй, – сказала она, и Матфей удивился, услыхав собственный голос.

Я могу говорить? После смерти?

После смерти…

Мысль была проста, груба, но никаких чувств не вызвала. После смерти – и всё тут.

Надо идти.

Матфей протянул руку – и это была его настоящая рука, не призрачная. Рука, как он её помнил. Опустил взгляд – по сухой траве шагали его настоящие ноги. Поднялся по ступеням, толкнул дверь – тяжёлая створка жалобно и сердито заскрипела.

Он шагнул – нет, вплыл в темноту.

– Эй, – повторил он в третий раз.

И на сей раз ему ответили.

– Заходи, – хрипло раздалось из тьмы. – Заходи, присаживайся. Сейчас лучину засвечу.

Что-то скрипнуло, стукнуло, вспыхнул крошечный огонёк – частица живого пламени среди вековечного мрака.

Матфей увидел широкий длинный стол, лавки, камин.

И массивного широкоплечего хозяина, с головой не то наголо обритой, не то просто лысой.

– Садись, – вздохнул тот.

Матфей повиновался. Он ничего не понимал и даже не думал.

– Угостить тебя с дороги, считай, и нечем. Но хлеба горбушка да квас найдутся. Ешь, ешь. Умаялся, приятель, вижу. Трудна она нынче стала, дорога-то, груз памяти сбрасывать приходится. Ничего, с этим помогу – отведай моего хлебушка, не побрезгуй.

Тёплая краюшка словно сама собой легла в ладонь. Матфей поднёс её к губам – крупную, мягкую, настоящую – и воспоминания словно полыхнули, обжигая, так что он едва не выронил хлеб, мучительно застонав.

– Не бойся, – успокоил хозяин. – Сейчас пройдёт. Ты всё вспомнишь. Не самое скверное посмертие, так?

Трясущимися пальцами Матфей вцепился в глиняную кружку с квасом – настоящим, горьковатым, холодным, шипучим.

– Так-то оно лучше, – одобрил собеседник. Тяжело уселся на скрипнувшую лавку. – Поговорим, Матфей Исидорти. Хотя времени-то у нас особенно и нет, не то что у меня прежде.

– О… о чём?.. – со стоном выдавил Матфей. Заткавшая память мгла рассеивалась, воспоминания возвращались – а с ними возвращалась боль.

– Ничего, – проницательно взглянул на него хозяин. – Не ты первый, приятель, хотя, как знать! – быть может, что и из последних. Но ты говори, говори. Облегчи душу.

– Облегчи?

– Ну да. Может так статься – и скорее всего – что, кроме как со мной, тебе не с кем будет и словом перемолвиться. Изменилось тут всё, приятель. Очень сильно изменилось.