Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

два четыре. Кто ж допустит существование столь и впрямь соблазнительного, уже потому, что никак не оформленного, примера, где любовь, смиренье и усердие заменили догму? Где тут, в конце концов, четкие правила поведения? Ведь в данном случае отсутствие самоограничений, какого-либо внутреннего регламента, так легко принять за безграничную претензию и едва ль не за духовный экстремизм. Настораживает и отсутствие какой-либо доктрины, схоластического обоснованья необходимости себя вести так или иначе. Будь я какой-никакой властью, меня б точно насторожило это слишком подозрительное умолчание, за которым может таиться ересь. То есть лично мне было ясно, что в любые века какой угодно вольной общине, стоит ей стать хотя б «отчасти влиятельной», так и или иначе навяжут «органайзинг форм», устраивающую ту власть, которая на данный момент властна, – того же потребует и общественное мнение.

Отсутствие ограничений это ведь и опасная непредсказуемость. Рад бы верить, но не верится, что у этого скромнейшего первопроходца мог быть пускай тернистый, но хотя б не извилистый путь борьбы только с личными искушеньями и несовершенствами. Ну а что «виз ивен мор грифс» он отнесся к отступничеству своих фрателли, и так понятно, – а невнятная история с якобы случайно потерянным уставом просто вопиет! Горькое, горькое разочарование, которое уже свершилось иль еще впереди! Бедняги, стоило (стоит, стоило бы) Французику отлучиться, будто потеряли (можно поставить любое глагольное время) свою путеводную нить, оттого и захотели пристанища. Ну и конечно, мирские соблазны под коварный шепоток доброхотов, – братьев можно понять, ведь тоже люди, – от искушений чисто бытовых до интеллектуальных (см. о занятье науками). И многие ли вообще могут сберечь надолго экзальтированный энтузиазм и героический пафос? Душа устает, увы, а моя так даже очень быстро.

Короче говоря, неизбежен, я б сказал, диалектический, излом его жизни: его в самом наивысшем смысле духовная самодеятельность когда-то обязана вступить в конфликт со вселенским законом формообразования. Рано или поздно грядет смена мелодии – в простодушной песенке должны б рано или поздно зазвучать трагические ноты. Эта газетная статейка иль древняя летопись, предание, слух, сплетня, интернетовский блог звучит вполне достоверно: что оставалось Французику, который не вождь, не лидер, тем более не бунтарь, а только пример, как удалиться в пустынь, чтоб там, блюдя послушание, сочинить устав ордена, судьбу которого он, конечно бы, сумел предсказать? Наверняка предвидел наперед и еще более горькие свои разочарования. Отчуждение, лучше б сказать, ороговенье, или, может, еще лучше – опошление духа способно все перевернуть с ног на голову, превратив благородство в низость. (Он бросил одежду под ноги своему папаше, тем отрекаясь от косного мира отцов, но не облечется ль его чистосердечный порыв еще худшей, болезненной по виду коростой?) И все ж им сочиненный устав мог бы нести ту самую крупицу благодати, на которую всегда надеюсь, хотя и с трудом понимаю, что это за штука. И благодатная крупинка не была б или не будет утрачена, как не удалось злонамеренно потерять им выстраданный, хоть и компромиссный, манускрипт.

Примерно в этом духе я ответил будущему победителю ветряных мельниц, а в конце предложил себя на роль Санчо Пансы. Вроде как шутя, но очень даже стоит обдумать всерьез. А что, действительно, не вернуться ль в тот мирок, что я покинул под гром ночного фейерверка в погоне за легендой, – или даже стать ее частью? Брюхо у меня отросло, невзирая на фитнес. Купил бы осла и на нем трюхал потихоньку вслед за длинноногим испанцем в его велосипедном шлеме, чуть смахивающем на тазик для бритья. Но тут и опасность: в моей памяти сохранился цветущий мир, овеянный благоуханной легендой, а я ведь знаю, как умеют ветшать покинутые пространства. Сколько уж испытал разочарований, вернувшись туда, откуда вроде б ушел навеки…

Вот и все, пора отложить в сторону мою шариковую ручку, а в другую – блокнот с золотым обрезом. Опять я засиделся почти до утра, – скоро уж выйдет из мрака младая розовоперстая Эос, разогнав предрассветные виденья. К тому ж, когда с непривычки пишешь так долго, можно вдруг почувствовать, что делаешься умен до полной уже, окончательной дури. Все жду, поджидаю мудрости, которая, говорят, является с годами, а та почему-то замешкалась.

Запись № 7

Сегодня у меня пустой день, без дел, обязанностей и развлечений. Верней, я сам себе решил предоставить однодневные каникулы от жизни. Когда-то себя считал прирожденным лентяем и этим свойством даже отчасти гордился. Но с недавних пор разучился наслаждаться бездельем, теперь для меня праздность всегда тревожна. Когда-то я месяцы, годы, щедро упускал, как песок сквозь пальцы, а сейчас тревожусь за каждый потерянный миг. Не то чтоб хочу его потратить с пользой, но почему-то боюсь отпустить мною неосознанным, как бы незафиксированным. В крайнем случае, просто в уме пересчитываю пустые мгновенья. Да и праздная мысль, не привязанная к делу, начинает маяться, чудить, дурить, хвататься за первое попавшееся.

Вот сейчас ухватила словцо «архетип». Слово красивое, с размытым для меня смыслом. Можно было б и уточнить, но пропадет эстетика. Впервые услышал его в давние лета от своей умной подруги. То было время интеллектуального неофитства моей одичалой державы. Подруга была не стройна, не красива, не элегантна, не обаятельна, но умела заворожить словами. Свою профессию называла по тем годам непривычно: культуролог. Я чуть сомневался: нужны ль они, если кругом бескультурье? Но эта женщина неопределенных лет знала горстку манящих слов, их умея сочетать в полупонятные фразы, что звучали, как заклинания, где явно таился к тому еще и эротический соблазн. Не уверен, что она и сама-то их до конца понимала, а я даже не пытался. Она меня, конечно, презирала за туповатость и нехватку современных знаний. И тогда был уверен, что я для нее типа «валенок», техническая интеллигенция, но с этим мирился вопреки самолюбию и уже просыпавшейся гордыне. Поскольку ее словесная ворожба для меня звучала, как «Сезам, откройся!», виделась ключом к сокровищнице какой-то плодотворной мысли и свежих понятий, что способны то ль разъяснить, то ль и вовсе переиначить или, скажем, обогатить тогдашнюю скудную жизнь, казалось, примитивную, как грабли. Только с годами я понял, что в ней присутствовала, что ли, дремлющая сокровенность, некая по сю пору непознанная тайна.

Таких слов я выучил несколько, возможно десяток, но сочетал их бездарно; походило на бесполезную ворожбу какого-то самодеятельного шамана. Конечно, мог произвести впечатление на еще менее, чем я, искушенных в знаниях технических интеллигентов, но эта моя заумь не только ничего не объясняла, но даже как-то уводила от смысла. Может быть, именно с тех пор я предпочел словам