Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

неопределенности времен и, учитывая неукоснительность законов людского существования, она не кажется анахронизмом в этих исполненной вечной красоты просторах, пусть хотя бы как метафора легкокрылой молвы. Блещут фотовспышки, стрекочут телекамеры. Любители селфи норовят сфоткаться со знаменитостью. Сомнительные энтузиасты духа устраивают шалаши из веток или раскидывают походные палатки. Вытоптана трава, загублен соседний виноградник, просто нашествие варваров, к которым здешний край издавна привычен. Можно представить, какой тут вскоре будет смрад, взамен всегда сопутствовавшего проповеднику цветочного благоухания, и к тому же разор, коль не озаботились установить мусорные контейнеры и биотуалеты.

Такое мне явилось безотрадное, можно сказать, вневременное виденье. Мной оставленная в той упоительной местности легенда вызревает согласно суровым законам действительности. Но и я все-таки надеюсь на чудо. Вдруг да Французик одним лишь мановеньем руки рассеет толпу оголтелых и любопытствующих, как и возродит к жизни поруганный виноградник, что под осень одарит хозяина не меньше чем двадцатью мерами превосходного вина; и вновь зазеленеет вытоптанный луг. Поверю, что так и есть, было, будет иль, по крайней мере, могло бы случиться.

Сейчас вспомнил к месту или не к месту любопытнейшую быль, которую где-то вычитал в давние годы, странный исторический казус, подобье назидательной притчи. В некие дремучие века (не помню, когда именно, да и не так важно) один еврей себя объявил мессией. Не думаю, чтобы жулик, скорей, был в этом искренне убежден, – его с малолетства наверняка преследовали видения славы. И поскольку к тому же точно совпали цифры иудейской сакральной арифметики, многие тогда уверовали, началось мессианское движение, что в итоге обозлило турецкого султана, на землях которого проповедовал самоназванный мессия. Султан поступил мудро; ввергнув пророка в узилище, ему предложил свободный выбор: либо он примет ислам, тем похерив свое мессианство, либо – казнь. Еврей предпочел первое, так и оставшись именно что историческим курьезом, третьестепенным персонажем истории, неудачливым лжемессией. Но, а вот думаю, если б он избрал мученичество, предпочел казнь (знаем, что османские владыки не бросают слов на ветер)? Какой бы наверняка родился животворящий, судьбоносный миф о его воскресении, сочинили б священные книги, может, наш исторический путь избежал бы многих трагедий. Или он и впрямь бы воскрес, став завершеньем истории, сделавшись истинным Мессией, этот, как выяснилось, слабак, которому была вручена судьба поколений. Стал он разве что назиданием для тех немногих, кто о нем что-либо слышал. Может, это был и не единственный лжемессия, кому был предоставлен столь грандиозный, нечеловеческий выбор, притом уклонившийся от рокового поступка. А возможно, он всего только искус для наших доверчивых и безалаберных душ или, скажем, наглядное изобличенье гордыни, самонадеянности и опасных иллюзий…

Здесь пора отложить блокнот и шариковое стило, поскольку я вторгся или даже грубо вломился в какие-то для меня запредельные сферы чувства и мысли, куда ступить полноправным хозяином доступно лишь гению. Мне ль рассуждать об альтернативах цивилизации, о чужом величье, коль теперь стал путаться даже и в своих мелких делах, постепенно теряя былое проворство ума? За окном снежит, там уже вечереет, уютно загораются окна. Отдохни ж наконец, мой скорбный, скорбящий разум.

Запись № 5

Не писал несколько дней, хотя рука буквально зудела, успевшая приработаться к графоманству (говорил же, что я человек привычки, и это на всю жизнь). Но было не до того, неделю провел в суете и пьяном угаре: пришлось с купецким размахом отпраздновать собственный юбилей, – ноблесс оближ, как говорится, и для успеха в делах надо пустить пыль в глаза, подтвердив свою в широком смысле кредитоспособность, которая нынче сомнительна. Давно уже терпеть не могу свои дни рождения, ведущие грустный подсчет мною прожитых лет. Тем паче юбилеи, поскольку не в силах избавиться от магии этих круглых чисел. Однако, признать, вдруг почти полюбил юбилейные славословия, хотя в них всегда чую репетицию похорон. Пускай эти величанья всего только словесный жанр, пусть неискренни, но зато словно подтверждают реальность и даже своего рода значительность моего существования. Ведь иначе приходит даже парадоксальная мысль: а сам я, не собственная же иллюзия или, допустим, жертва некоего демона-иллюзиониста? Хотя, если подумать, на хрен я сдался неважно какого полета демону, что испытуют (даже калечат) души того достойные, то есть величественные, бездонные, а не мелкотравчатые душонки вроде моей? Но ведь может ко мне приблудиться некий бесенок-путаник, хитроумный бес-фальсификатор, который дурит всех кого ни попадя.

Конечно, безумная мысль! (А не сам ли я и есть фальсификатор, на этих страницах себя подменяя не слишком-то похожим литературным образом? Ну что ж, значит, использую главную привилегию писателя.) Не близко ли уже старческое слабоумие? Пока вроде не совсем по возрасту, но, иншалла, как сказал бы мусульманский пиротехник, наступит время, когда моя жизнь станет поистине волшебной, или кто-то ее назовет сюрреалистическим бредом: скисшие от долголетья мозги переиначат действительность не хуже любого путаника-иллюзиониста иль авангардного художника-провокатора. Знаю, наблюдал своих родственников в предельных летах – с ужасом, поскольку родное у них оборачивалось чуждым и отчужденным, но и слегка завидовал их бытию, способному обращаться вольно с временами, местностями, лицами, прихотливо играть в кубики мирозданья.

Это подчас напоминало вдохновенный театр абсурда (будь я драматургом, включил диктофон, и вышла б абсурдная пьеса без единой помарки). Вот и жизненный круг: от своевольства детской наивности до прихотливости старческого маразма. Две эпохи существования, когда даже полный творческий импотент становится отчасти демиургом. Даже не знаю, что лучше: завершить до конца этот круг или его оставить незамкнутым? Но вот еще думаю: не грядет ли прямо завтра, спозаранок иль пополудни, пересменка эпох, время открытой трагедии и низверженья любого закона, – тогда и покуролесим всласть, даже расплатившись кровью. Вполне возможно, коль такое чувство, что весь мир сбрендил, мечется в родовых муках иль предсмертной агонии.

Ладно, подождем, поглядим, ждать-то осталось не так долго. А пока – стыжусь, стыжусь! – еще недавно равнодушно-ироничный к чинам, званиям, погонам, лампасам, любым наградам, каким ни на есть регалиям, я стал дорожить нечистосердечными свидетельствами довольно-таки равнодушных свидетелей моей жизни. И еще позорней – именно государственно-бюрократические доказательства моей кое-какой все же ценности мне теперь особо дороги. Не знаю, в чем причина. Может быть, тут инфантильно-старческая (круг уже начал смыкаться?) неуверенность в себе, какое-то, что ль, сыновне-патерналистское чувство, или не знаю, как обозвать: поиск защиты у абсолютной, внеличностной силы.

Государство, разумеется, куда более надежный гарант теперь готовой ускользнуть реальности, чем какое-либо частное лицо или же мнение, пусть даже, условно говоря, общественное. (А где ж присущее мне формоборство? Вроде бы тут противоречие. Но, коль формы пока существуют, в моем характере предпочесть самую из них косную,