Единственный - Эли Хейзелвуд

class="p1">Должно быть, мой запах действует на него так же, потому что он глубоко вдыхает у кромки моих волос, а затем произносит:

— Идеально. — Он прижимается долгим поцелуем к моему виску. — В тебе всё идеально. И этот сукин сын отнял это у меня. Теперь понимаешь, почему я подумываю его убить?

— Габриэль, я…

— Знаю. Ты целитель. «Не навреди» и всё такое. — Его щека, колючая от щетины, трется о мою. Он опускается к моей шее и задевает одну из желез, заставляя меня содрогнуться. Лара была права: зуд становится почти невыносимым. — Но ты ведь согласна, что он должен заплатить за то, что натворил?

Я сглатываю.

— Если я скажу «да», ты убьешь его.

Он, кажется, обдумывает это.

— Не обязательно. Спрошу еще раз: должен ли он заплатить за то, что сделал с тобой?

— Обещай, что не…

— Отвечай на вопрос, София.

Я бросаю взгляд на Леннарта. Всё его тело бьет дрожь. Он смотрит на меня так, будто я — единственное, что стоит между ним и смертью, и…

Меня захлестывает ярость — слепая, жестокая. Годами я верила, что никогда не получу желаемого. Годами он обкрадывал меня. Дрожащим голосом я произношу:

— Да. Да, он заслуживает расплаты за то, что со мной сделал. Я ненавижу его. Он монстр, и я хочу видеть, как он страдает так же, как страдала я. Хочу, чтобы он почувствовал, что потерял всё. — Пауза. — Но я не хочу, чтобы он умирал.

Габриэль делает разочарованное лицо — на ком-то другом я назвала бы это «надутыми губами», и в любой другой ситуации это заставило бы меня рассмеяться. Значит, его план состоял в том, чтобы прирезать Леннарта здесь и сейчас. Полезно знать. И полезно знать, что он, кажется, готов пересмотреть свои намерения.

— Если я его не убью, мне придется наказать его иначе. Ты понимаешь?

Мое «да» полно сдавленного облегчения. Я чувствую себя победительницей до тех пор, пока Габриэль рывком поднимает меня на ноги и заставляет встать перед ним, между его разведенных ног. Я стою спиной к Леннарту, и в этот миг до меня доходит моя ошибка.

Если бы Габриэль намеревался убить Леннарта, он бы сделал это задолго до моего пробуждения. А значит, он задумал нечто иное, и…

— Ты сногсшибательна в этом платье, — шепчет он. — Впрочем, ты прекрасна в чем угодно. Но мне доставит удовольствие то, что он будет смотреть, как я снимаю с тебя твой брачный наряд. — Его улыбка хищна. То, на что он намекает, то, что он собирается сделать, начинает доходить до меня, и сердце гулко стучит в груди.

Внизу живота тянет.

— Ты когда-нибудь раздевалась перед ним? — спрашивает он.

Я медлю. Открываю рот, но губы дрожат, и не вылетает ни звука.

— София. Ты когда-нибудь раздевалась перед ним? — повторяет он.

— Нет, — выдыхаю я. Так тихо, что мой голос почти тонет в ругательствах, которые выкрикивает Леннарт.

— Не смей, блять! Отпусти ее!

— Прости, любовь моя, — говорит мне Габриэль, мягко целуя в щеку. — Мне нужна всего минута. — Он осторожно отстраняет меня. Затем подходит к креслу и с силой дергает клинок в плече Леннарта; тот вопит от боли, от которой, должно быть, захватывает дух. Заставив Леннарта повторить урок — «Говорить только — сука, сука! — когда дозволено… а-а-а!» — Габриэль возвращается на постель и снова притягивает меня к себе.

— На чем мы остановились?

— Габриэль, — шепчу я, обхватывая его запястье и заставляя встретиться со мной взглядом. В его глазах я не вижу ничего, кроме решительного, спокойного предвкушения. Убедившись, что его действия продиктованы не только ненавистью или насилием, я опускаю руку и смотрю, как он снимает с меня платье. У него это ловко получается — почти так же ловко, как я расстегиваю доспехи. И даже сейчас, в этой ебанутой ситуации, мой желудок сжимается от неуверенности при мысли о том, кто мог его этому научить.

Я не до конца понимаю эту связь, пульсирующую и натянутую между нами, но, возможно, она позволяет Габриэлю читать мои мысли. И наоборот.

— У меня было много омег, София, — произносит он мне в самое ухо. — Некоторые из них были само очарование.

Эти слова вонзаются в меня как раз в тот момент, когда лиф соскальзывает на бедра, обнажая меня по пояс.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Потому что я хотел бы, чтобы это было не так. Потому что ни одна из них не заставляла меня сомневаться в своем рассудке так, как ты. Потому что теперь, когда я нашел тебя, я жалею о каждой секунде, которую провел, не ища тебя. — Юбка падает на пол бесформенной лужей, следом летит белье. — Посмотри на себя, — шепчет он, когда я остаюсь нагой; так тихо, чтобы слышала только я, а не Леннарт. Он разворачивает меня между своих ног, изучает мою грудь и зад, очерчивает линию бедер и даже изгиб коленей, одобрительно хмыкая. — Неземная. Все те люди, которых я убил сегодня? Я бы убил их снова, и еще дважды. Только ради этого. Просто чтобы посмотреть. — А затем громче, ни на секунду не отрывая взгляда от моего тела: — Леннарт, разве она не самое прекрасное, что ты когда-либо видел?

Тишина. Мое дыхание такое громкое, что я не слышу даже гула систем жизнеобеспечения.

— Леннарт, — повторяет Габриэль. Его палец касается сбоку моей груди, и по позвоночнику пробегает дрожь. — Мне нужно преподать тебе еще один урок о своевременности ответов?

— Нет! Нет, пожалуйста, я… Да. Да, она прекрасна!

Довольная улыбка.

— И никто, кроме меня, не видел ее такой.

— Ты же понимаешь, что он видит меня прямо сейчас? — спрашиваю я, но трудно звучать недовольной, когда Габриэль чувствует, как взмокло у меня между бедрами. Жар вымывает все мысли, дурманит голову. Вопреки здравому смыслу я прячу лицо у него на шее, и он смеется.

Я хочу, чтобы пол разверзся и поглотил меня. Это, пожалуй, самый унизительный момент в моей жизни, и Габриэль — тот, кто заставляет меня через это проходить. Я не должна искать у него утешения, но…

— Есть разница между тем, что Леннарт видит тебя голой, и тем, что Леннарт смотрит, как я трахаю его пару. Тебе так не кажется?

Я закрываю глаза. Обжигающие, унизительные, полные возбуждения слезы скатываются по щекам. Интересно, что бы сделал Габриэль, если бы я попросила его остановиться? Затем я задаюсь вопросом, почему я не прошу. И в итоге я хочу знать лишь одно:

— Почему?

Габриэль отстраняется. Его голова наклонена