Зачарованный город - Дорофея Ларичева

– Аня, Женя, это единственный оплот покоя в городе – дом моего прапрадеда. Я в нём родился и вырос. Тут изумительный яблоневый садик, по которому бродят мои несбывшиеся детские грёзы, – с гордостью и затаённой болью в голосе начал он экскурсию, отпирая ворота. – Магия города и леса бессильны, ибо здесь Верхний Путь сливается с Нижним. Прямо в саду. Да о чём я, вы же видите! Я поселю вас на чердаке. Родители почти не бывают там, а если я почарую – и не вспомнят о его существовании в ближайшие пару недель. Родители – гораздо больше люди, чем эльфы. Оба почти лишены Дара. Отец – художник. Мать – поэтесса, в свободное от сочинительства время работает дизайнером. Вас они не заметят, даже если столкнётесь нос к носу.

Скрипнули качели, когда с них клубком скатился тяжёлый белый котяра. Не крыльце замер на вечной вахте деревянный конь на каталке. По перилам вился полузасохший хмель.

Мы поднялись по лестнице и погрузились в тёмное тепло дома, не опасаясь на что-нибудь наткнуться – ночное зрение, благодаря выросшей на глазах плёнке было у каждого.

Ковёр на деревянной лестнице приглушал звук шагов. Еле уловимый запах масляной краски витал в воздухе. В гостиной на втором этаже возле пианино разрослось лимонное дерево, уже достаточно взрослое, чтобы хвастаться гостям тяжелыми душистыми плодами – вполне сочными и едко-кислыми. Выросло под вальсы Шопена, уткнулось в потолок, покрытый дубовыми резными плитами, и не стремится к большему.

Из гостиной мы попали в библиотеку и уже оттуда – по неприметной приставной лесенке на чердак, где вопреки ожиданиям не обнаружилось и намёка на пыль или паутину. Городские, оказывается, очень любят порядок.

Раскладушка у полукруглого окна, гамак под потолком, книги, не нашедшие достойного места в библиотеке, и картины, которые Славкин отец счёл недостаточно гениальными – вот и вся обстановка. Но не это привлекало внимание. Почти вплотную к окну прижимался бурлящий протуберанцами огненный столб Пути. Он распускал щупальца на крышу дома, облизывал ветви старых яблонь, ломящихся от обилия урожая.

– С едой будет не очень, – сразу предупредил нас заговорщик. – Только консервы. Удобства, к счастью, имеются. Дед некогда затевал обустройство чердака: провёл воду и канализацию – вон дверка слева. Свет тоже есть, но пользоваться им нельзя – заметят. Прочих благ вроде телевизора или Интернета не предусмотрено. Опасно, должны понимать.

Мы понимали. В представлении родителей мы уже едем в Москву. Мобильники Славка у нас отобрал, объяснил – не стоит искушать судьбу.

После полуночи мы распрощались с благодетелем и завалились спать – я в гамаке. Аня – на раскладушке. И на том спасибо. Заглушить бы теперь кипящие в головах мысли…

Эля Тихонова

– Мы их проводили, пора заняться собой, – сообщил Эле Валентин, потирая унизанные перстнями пальцы. – Я отыскал свой артефакт.

Он отодвинул полу пиджака и продемонстрировал на поясе резные ножны, украшенные крупными кроваво-алыми камнями.

– За одни ножны можно полгорода приобрести, – похвастался он. – Клинок кожу режет, дерево, металл и даже камень. Написанное им на воде держится пару минут. Подозреваю, даже струны Пути разорвёт.

– Предлагаешь проверить? – без энтузиазма поинтересовалась Тихонова.

Близилась полночь – время тёмное во всех отношениях и не менее загадочное. «Бабушка, например, полночь любит, – отчего-то подумала Эля. – Она говорит – в это время Запредельное ближе подбирается, границы мира истончаются, чары ложатся легче. Мне бы научиться, как бабушка…»

– А ты спать собралась? – насмешливо посмотрел на неё защитник.

– Отдохнём, когда не вздохнём, как наш бэжэдэшник вещает, – пробормотала девочка.

Шутка вышла слишком зловещей. Не вздохнут они уже двадцать первого, если ничего дельного не придумают.

– Идём. Надо что-то брать: деньги там, тёплые вещи? – Эля зябко поёжилась. Холодно не было, скорее неуютно.

– Не думаю. Прокатимся без глупостей. Родители твоего отсутствия не заметят – гарантирую. Одного не пойму, как ваш Славик увёл со двора сторожевых химер?

– Увёл? – удивилась девочка, задирая голову. – Действительно, ни одной.

– Ладно, после подумаем. А сейчас за мной.

Они проводили взглядом Щукиных-старших и забрели в подворотню. Оттуда быстрой дорогой вышли к обувному магазину, пересекли улицу, прошли под опорой рекламного щита и вынырнули уже на крыше торгового центра «Меридиан». Того самого – со стоянкой небесных лодок.

– Ты дотянешься? – Эля скептически поглядела на плещущуюся высоко-высоко светлую полоску Пути.

– Не вопрос.

Валентин стянул с головы шляпу, встряхнул угольно-чёрными волосами и лихо забросил головной убор вверх. Шляпа удобно устроилась на напряженных струнах Пути, точно одинокая нота вписалась в разлиновку нотной тетради, завертелась на месте, стремительно увеличиваясь в размерах.

– Ой, мы что, в шляпе поплывём? – прошептала Элька.

Защитник не ответил. Он подпрыгнул, совершая в воздухе сальто (такому обзавидовался бы любой циркач – подумала девочка). И вот уже Валентин, точно кролик у фокусника, выглядывает из шляпы. Тростью он трогал светящиеся струны, заставляя их звенеть, прогибаться вниз, приближаясь к застывшей на крыше Элеоноре.

– Держись, Эля, – краешек трости свесился вниз, едва рукав Пути просел до буквы «М» в названии торгового центра.

Тихонова к акробаткам себя не причисляла, по физкультуре имела нетвёрдую четверку, в иные периоды больше напоминающую трояк. Но дважды упрашивать себя не позволила. Разбежалась, подпрыгнула, уцепилась за трость и дала себя втащить внутрь шляпы.

– Ого! Кошмарняк! – вырвалось у девочки восхищённое восклицание.

Шляпа вытянулась, сплющилась, обросла чем-то напоминающим нос и корму и теперь уверенно покачивалась на волнах Верхнего Пути.

– Ну ты даёшь, демон! – потрясённая Эля осмотрела каждый уголок необычного плавсредства и сочла годным. – Рули, капитан.

Трость уже преобразилась в весло. Лодка-шляпа набирала скорость. Усевшаяся на шляпных полях Эля глазела по сторонам. Сон сдуло прохладным ветерком, пахнущим свежим хлебом и ванилином – сказывалась близость хлебозавода и кондитерки. Тяжёлые фонари созвездий и яркие, сотканные из призрачного жёлто-лилового тумана миражи расцветали и таяли над её головой.

Прозрачные самолёты – старинные, выглядевшие деревянными, точно умчавшиеся из музея авиации, бесшумно прошивали тёмную ткань неба. Танцующие фигуры людей в звериных масках, птицы, больше смахивающие на покрытых перьями драконов, а потом и целая Дикая Охота пронеслись через небосвод со скоростью хорошего реактивного истребителя.

Последние персонажи очень взволновали защитника. Он долго всматривался вслед армии истлевших мертвецов верхом на конских скелетах; армии, возглавляемой прекрасной черноволосой женщиной на вполне живом белом жеребце, и подытожил увиденное коротко и ёмко:

– Кого-то загубят чарами.

– Кого? – насторожилась Эля, цепляясь за край полей шляпы.

– Они чуют смерть от чар и слетаются испить чужой силы и боли. Это Судья – Высший дух Запредельного, глава мёртвой армии, самая коварная и непредсказуемая.

– И что нам делать? – испугалась Тихонова-младшая.

– Ждать. Не факт, что за нами. Рановато. По-всякому может сложиться. Сейчас я человек и большего узнать не в силах, – развёл руками Валентин.

– Но ты же один из них. И вернёшься в их ряды, когда… – запоздало вспомнила Эля.

– Никогда, слышишь, смертная, никогда не желай мне или кому-либо вообще присоединиться к Дикой Охоте!

Чёрная ночь кудрей взметнулась за его плечами, в глазах больших и ярких полыхнуло синее пламя невозвратного и невозможного. Даже костюм на миг стал сияющим доспехом. Или скафандром, Эля так для себя и не определилась.

– Прости, – смутилась девочка. – Я не знала, что для тебя всё так серьёзно.

– Забудь, смертная.

Он снова стал чародеем – знакомым, надёжным, весёлым, когда надо. И девочка перевела дух.

Мимо них проплыло длинное каноэ с безголовыми гребцами. Именно такими существами человеческая фантазия в древности населяла неизведанные земли. Существами непропорционально сложенными, страшными, с безносыми лицами на груди. На обнажённых спинах и руках вздымались бугры мышц, поскрипывали в уключинах вёсла, на корме лодки развевалась белая ленточка.

– Валь, а это кто? – опасливо глядя им вслед, прошептала девочка, на всякий случай сползая с полей внутрь шляпы.

– Не обращай внимания, – беспечно отмахнулся подобревший защитник. – Это бывшие домовые. Старых жилищ они лишились, а в новые их не позвали. Кто-то из домашних духов гибнет, кто-то перерождается во всякое этакое, – он кивнул вслед удаляющемуся каноэ с жуткими гребцами, – людей пугают, ночами плавают, ищут новое пристанище. Без очага – они без головы.