София и тайны гарема - Энн Чемберлен

Правда, Мурад — видимо, желая соблюсти приличия, — отступил в сторону, но по его лицу Сафия видела, что ее детская радость доставила ему истинное удовольствие.

И не Мурад, а евнух поддержал ее под локоть, помогая забраться в носилки. Это его рука поддерживала тяжелые, алого бархата занавеси, пока Сафия усаживалась поудобнее. Внутри было так жарко, что она на мгновение почувствовала себя, словно грешник в аду, которого черти поджаривают на сковородке. Ничего, подумала она, сейчас они тронутся в путь, и тогда можно будет сразу отбросить и все эти вуали, и осточертевшую до оскомины скромность.

— Неплохая мысль, — за спиной у нее продолжал Мурад, обращаясь к евнуху. — Я имею в виду венецианское стекло. Надо над этим подумать.

— Не надо думать. Просто купи его, и все, — нетерпеливо бросила Сафия. И эта безумная жара, и вуали сейчас бесили ее ничуть не меньше, чем сам принц.

— Что ж, может быть, я так и сделаю. В конце концов, эту мечеть я строю для тебя.

— Для меня? — возликовала Сафия. Оставалось надеяться, что вуаль, по-прежнему прикрывавшая ей лицо, не помешает Мураду почувствовать, как она счастлива. Вспыхнув, она отодрала наконец белую муслиновую ткань, прилипшую к мокрому от пота лицу, точно пластырь. Давно стоило это сделать, подумала она. Хотя бы для того, чтобы нормально дышать, не говоря уже обо всем остальном.

— В каком-то смысле так оно и есть. Конечно, в первую очередь во славу Аллаха, ты же понимаешь. Я дал клятву посвятить ее Создателю, если он явит свою милость и подарит нам с тобой сына… — И голос Мурада дрогнул. Не от изнуряющей жары, а из-за чувств, переполняющих его.

Сафия оцепенела, испугавшись, что выдаст себя. Оставив на лице вуаль, она лишь спустила ее немного, дожидаясь, пока за спиной принца захлопнется дверь и носильщики вновь вскинут паланкин на плечи. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то увидел ее лицо — даже Мурад.

Мечеть в ее честь… Сафия задумалась. Даже Нур Бану никогда не удостаивалась такого почета. Только немногие великие люди строили в свою честь мечети. Что же тогда говорить о женщинах? Их было совсем мало — раз два, и обчелся. Во-первых, принялась перечислять про себя Сафия, мать самого Сулеймана. Потом Назеки Хуррем, его возлюбленная. И, наконец, Михрима, его родная дочь. Весьма привилегированное общество, что ни говори, хмыкнула она про себя. Конечно, очень возможно, что эта будущая мечеть даже не будет носить ее имени. Назовут ее мечеть Мурада, к примеру. Но она-то будет знать, в чью честь мечеть построена на самом деле. И он тоже — принц только что сам признался ей. Ну, и Господь Бог, конечно, тоже будет знать. И, что самое главное, это станет известно Нур Бану. Уж Сафия позаботится о том, чтобы Мурад непременно сообщил об этом матери. Лучше всего — в следующем же письме.

А эти его слова о священной клятве, которую он будто бы дал… Об этом стоит подумать. В этом свете все выглядит совсем по-другому… И дело тут вовсе не в слезах, которые неизвестно почему навернулись ей на глаза, грозя сорваться с ресниц и выдать ее волнение. Нельзя распускаться до такой степени, одернула себя Сафия. Она просто не имеет права позволить себе дать волю чувствам — иначе можно упустить что-то важное.

И тем не менее что-то дрогнуло в душе девушки. И не важно, что на словах принц громко это отрицал. Сафия давно уже поняла, что произвести на свет наследника для Мурада также важно, как и для любого другого мужчины. А может быть, даже больше. Да вот взять хотя бы эту мечеть. Наверняка строительство ее обойдется в кругленькую сумму, учитывая венецианское стекло. И он готов принести такую непомерную жертву только ради того, чтобы Аллах исполнил его желание и послал ему сына.

Сафия совсем было расчувствовалась. Только вид уродливого сооружения на голове Мурада помог ей подавить в себе эмоции и вернуть присущее ей всегда хладнокровие и трезвость мысли. А заодно и вспомнить, что виновницей этого уродства стала она сама.

— Моя мать говорит, что ты наверняка принимаешь какие-то меры, чтобы у нас не было ребенка, — вдруг бросил ей в лицо Мурад. — Мне, конечно, ничего неизвестно о таких вещах, но… неужели это возможно? Но как?! Ответь мне, молю тебя, любовь моя!

— Язык ревнивой женщины подобен ядовитому жалу змеи, — ледяным тоном процедила в ответ Сафия.

Теперь, когда дверца паланкина захлопнулась за ними, ей не составило особого труда напустить на себя неприступный вид.

— Как у нее только язык повернулся сказать, что я способна в чем-то отказать тебе, мой возлюбленный принц и повелитель?!

— Вот-вот! — обрадовался Мурад. — Я так ей и сказал!

— Неужели ты веришь ей?

— Нет, конечно, любовь моя. Как ты могла это подумать?! Я верю тебе.

Но если будущая мечеть задумана во славу Аллаха, чтобы задобрить его и заставить даровать Мураду долгожданного сына и наследника, выходит, что Аллах-то как раз и не имеет к ней отношения. Потому что и сама мечеть Мурада, и все эти медресе, и кухни для бедных — все это в честь нее, Сафии.

XIV

Далеко на западе белые хлопья облаков, курившихся возле самого горизонта, отмечали место, где лежало Средиземное море. Сафия знала это, хотя, конечно, на таком расстоянии разглядеть его было невозможно. Облака набухали и собирались гроздьями, словно зреющий виноград, сплошным зеленым ковром покрывавший бесчисленные долины, которые они проезжали. Для облаков, как и для винограда, тоже наступит пора созревания. Возможно, пройдет не меньше месяца, прежде чем они, набухнув белым вином, созреют окончательно, чтобы потом пролиться первым дождем на иссохшую, изнывающую от палящего жара землю. Но сейчас раскаленный купол неба был цвета яркой ляпис лазури — слишком сочного для того, чтобы мечтать о дожде.

Повсюду, куда только хватало глаз, над поверхностью земли колыхалась жаркая пелена. Земля, казалось, задыхалась под ней, изнемогая от зноя и моля о дожде, об урожае, когда зазеленеют оливы и воздух наполнится сладким ароматом цветущих гранатовых деревьев. Сафия задумчиво смотрела вдаль, пытаясь представить себе Средиземное море, за которым лежал Константинополь, потом, спохватившись, заставила себя вернуться к реальности. В конце концов, Магнезия — это не Константинополь, а всего лишь ступенька на пути к нему. И она должна одолеть ее, чего бы ей этого ни стоило. И не забывать об осторожности. Каким бы жгучим ни было снедавшее ее нетерпение, нужно помнить о том, что вслед за той ступенькой будет еще одна.

Газанфер, отыскав для привала очаровательную ложбинку в тени, предусмотрительно расстелил прихваченные с собой ковры, бросил поверх несколько подушек, а между ними расставил завернутые в виноградные листья кушанья: нарезанные ломтиками огурцы в соленом оливковом масле, щедро сдобренные виноградным уксусом и посыпанные сладким базиликом и перцем; еще не успевшие остыть, будто только что выпеченные лепешки, такие горячие, что на них еще вздувались черные пузыри; медовый йогурт и даже свежие персики на десерт. Но было так жарко, что есть не хотелось совсем. Поэтому Сафия больше налегала на гранатовый шербет с лимонным соком, хорошо утолявший жажду. Сколько она ни пила, он все оставался ледяным. Внутри сосуда до сих пор позвякивали кусочки льда. Как Газанфер умудрился в такую жару сохранить напиток холодным? Впрочем, ее это не касалось.