София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Но ведь закон в Магнезии — это ты сам, мой милый принц! Разве ты не можешь действовать, как он! — прошептала Сафия, но так тихо, что ее не услышал никто кроме Мурада.

Все судорожные попытки хоть как-то обойти закон заставили Диван потратить уйму времени, если учитывать те смехотворные уступки, которых они добивались. А именно попытаться хоть как-то помешать землевладельцам гнать из винограда вино или продавать свой изюм, виноградный сахар и сушеные фиги кому-либо, кроме государственных перекупщиков. Естественно, всем хозяевам куда как по вкусу была звонкая монета, которой краснолицые англичане, а вместе с ними и другие иноземные купцы, платили за их товар, считавшийся у них за морем невиданной роскошью и ценившийся едва ли не на вес золота. Но царившие в Турции законы — в особенности те, что касались «вина цвета лепестков тюльпана», — были ясны, как божий день. И поскольку от Магнезии до Константинополя буквально рукой подать, напомнила себе Сафия, закон в данном случае обойти было особенно трудно: столица настоятельно требовала огромного количества свежих продуктов и непременно по местным ценам. Местные, домашние прядильни нуждались и в большом количестве выращиваемого в здешних местах хлопка. Поэтому в обязанности губернатора Магнезии входило следить, чтобы торговля с иноземцами каралась особенно строго.

Подобные нарушения преследовались наряду с обычным мелким воровством, громким нарушением супружеской верности и мошенничеством. Иначе говоря, всеми теми преступлениями, о которых Мурад — а следовательно, и постоянно подслушивающая из-за занавесок Сафия, — слышал с утра до вечера и с вечера до утра. Об этом, и о тех усилиях, частенько сводивших обоих с ума, что приходилось прилагать для покупки участка земли, достаточного для постройки новой мечети.

Поэтому при виде завоеванного с таким трудом клочка выжженной солнцем земли оба почувствовали, что их усилия не пропали даром. Конечно, кругом было еще немало тех, кто продолжал отчаянно цепляться за землю, полагаясь на милосердие законов пророка. Их убогие домишки лепились к этой самой земле подобно чудовищно уродливым опухолям или наростам. Но она нисколько не сомневалась, что очень скоро их так или иначе заставят переселиться поближе к морю. Вернее, это случится, когда Мурада заставят почувствовать себя законным правителем, и тогда ей будет нетрудно вообще забыть о том, что они когда-то существовали на свете.

— Человека, с которым сейчас разговаривает наш господин и повелитель, зовут Мустафа Эфенди, — прошептал Газанфер, склонившись к самому уху Сафии. — Главный архитектор.

— Вот как? А я думала, что мечеть, которую задумал мой господин, будет строить сам королевский архитектор Синан, — удивилась Сафия.

Газанфер послушно отправился расспросить Мурада на этот счет и очень скоро вернулся к своей госпоже, чтобы пересказать ей их разговор.

— Да, действительно: Синан собственноручно начертил все планы. Но королевский архитектор уже стар и поэтому вместо себя послал своего ученика Мустафу Так сказал принц: Синан, дескать, старше даже, чем мой великий дед, султан, да продлит Аллах его жизнь на многие годы.

Сафия знала, что эти слова — не более чем принятая форма вежливости. И однако они неприятно покоробили ее. Втайне ей хотелось бы, чтобы Мурад не слишком уж часто повторял то, что столь явно противоречило его собственным — да и ее тоже — желаниям.

— И единственное путешествие, о котором в свои преклонные годы мечтает Синан, — устами Газанфера продолжал Мурад, — это паломничество по святым местам. Возможно, он отправится туда уже в нынешнем году, если строительство Города городов не задержит его снова. Возможно даже, что по пути он заедет в Магнезию полюбоваться строительством новой мечети. Аллах свидетель, он сказал, что постарается так сделать.

— А что это за две непонятные ямы, которые роют люди?

— Для минаретов, хотят углубить фундамент. Есть несколько искусных мастеров, которые постигли науку возводить эти каменные пальцы так, чтобы они утыкались прямо в небеса. Именно они и руководят сейчас строительством. Эти люди обычно ездят по стране, из города в город — туда, где требуется их искусство. Мустафа Эфенди прослышал о них уже пару месяцев назад и велел дать им знать заранее, чтобы они поспешили сюда. Конечно, в строительстве будут помогать рабы с галер, но они освободятся позднее — когда с приближением зимы закроются все верфи.

— Два минарета, любовь моя?

— Знаю, — щеки Мурада заполыхали огнем, к которому палящие лучи солнца не имели ни малейшего отношения, — только в тех мечетях, что строятся по повелению султана, дозволяется возводить два минарета. Но соблазн был слишком велик…

— Кстати, у той, которую построила в Узкударе твоя тетушка Михрима, тоже два.

— Ну, это потому, что ту мечеть строил для нее ее отец, по крайней мере официально. Правда, деньги были ее. И проект тоже выбирала она сама.

— Может, мысль о двух минаретах пришла к тебе в голову потому, что к концу строительства ты уже станешь султаном?

— Это одному Аллаху известно.

Итак, несмотря на всю свою показную религиозность и сыновнюю почтительность, ее драгоценный Мурад на самом деле не слишком счастлив. Вероятно, ждет не дождется, когда ангел Израил вострубит, призывая его стать тенью Аллаха на земле, втайне возликовала Сафия. Это было ей по душе. Что ж, хоть в этом их желания совпадают.

Осмотрев все, что можно было осмотреть, они снова вернулись к носилкам. Солнце пекло так, что оставаться на воздухе дальше было просто невозможно.

Увидев, что они приближаются, носильщики вылезли из тени и заняли свои места у носилок с той же охотой, с какой крыса возвращается назад на тонущий корабль. Газанфер, заметив, что в его услугах больше не нуждаются, со свойственной ему молчаливой деликатностью постарался сделаться почти незаметным, чтобы не мешать. Но и принц, и его фаворитка понимали, что не могут позволить себе даже прикоснуться друг к другу, пока дверцы носилок не захлопнутся за их спиной.

Но слова были бессильны выразить восторг, который сейчас переполнял душу Сафии.

— У меня даже нет слов, чтобы передать, как я счастлива, — воскликнула она. И тут же, почувствовав, насколько бледно и невыразительно это прозвучало, Сафия протянула к Мураду руки, словно желая подтвердить свои слова.

Правда, Мурад — видимо, желая соблюсти приличия, — отступил в сторону, но по его лицу Сафия видела, что ее детская радость доставила ему истинное удовольствие.

И не Мурад, а евнух поддержал ее под локоть, помогая забраться в носилки. Это его рука поддерживала тяжелые, алого бархата занавеси, пока Сафия усаживалась поудобнее. Внутри было так жарко, что она на мгновение почувствовала себя, словно грешник в аду, которого черти поджаривают на сковородке. Ничего, подумала она, сейчас они тронутся в путь, и тогда можно будет сразу отбросить и все эти вуали, и осточертевшую до оскомины скромность.