Когда стихи улыбаются - Эдуард Асадов

— Ну уж извините. Вижу я прекрасно! Да, уверяю вас, что прекрасно!

— Ну как же прекрасно, когда вы меня узнать не можете? Все могут, а вы почему-то не можете! Я же вижу, что у вас что-то с глазами. Вон и зрачок, и роговица… Я люблю вас, милочка, но не могу не сказать, что вам непременно надо показать их врачу, непременно!

Я вздохнул и пошел дальше… "Да здравствует дружба всегда и везде!"

Как хорошо быть друзьями!

6 июля 1975 года. 25 градусов тепла.

Виль Липатов в холле занимается словотворчеством. Спрашивает Сергея Поделкова:

— Смешно звучит: Сартаков-Щедрин или Кавка Корчагин?

И радостно смеется.

Как я воплощал в жизнь поговорку

Наш Дом творчества в Переделкине в национальном отношении особенным разнообразием не блещет. Этого не отрицает никто.

Шутя как-то Александр Николаевич Нечаев сказал:

— В Переделкине из русских один только Эдуард Асадов. Да и то армянин!

Ну вот. Сейчас стоит довольно жаркое лето. Лето 1975 года. Проснулся я утром и решил доказать, что я действительно армянин. Вспомнил поговорку: "Один армянин трех евреев стоит". И сказал себе: "Ну, раз один армянин хитрее трех евреев, то завтра утром я их и перехитрю. Встану раньше всех и выйду дышать воздухом. Пойдут они гулять, а я уже надышался кислородом. Перехитрил всех!"

Сказано — сделано. Встал раненько, в семь часов. Вышел в сад и начал ходить по асфальтовой дорожке от крыльца до калитки на улице Серафимовича. Прошел раз, прошел другой… Тишина… Никого! Брожу, а сам лукаво думаю: вот ведь какой хитрый армянин, на самом деле перехитрил всех евреев! И вдруг открывается калитка, и из леса возвращается еврейский национальный писатель Иосиф Рабин.

— Здравствуйте, — говорит, — проснулись? А я уже нагулялся. Даже устал!

Потом открывается вновь эта самая калитка, и приходит все из того же соснового леса Гена Мамлин:

— Привет, Эдик!

А дальше идет Яша Козловский:

— Эдик, с добрым утром!

Все они нагулялись и надышались лесным воздухом и возвращаются к завтраку.

Вот так однажды теплым погожим утром на станции Переделкино хитрый армянин "обманул" трех евреев…

А сейчас получилось немножко неудобно. Директор Дома творчества разрешил мне пользоваться вечером телефоном в его кабинете. Я привык к этому. Но тутошние писатели проскальзывают без всякого разрешения и садятся верхом на этот самый пресловутый телефонный аппарат. Но я полегоньку научился их выпирать оттуда. Раз у меня распоряжение — значит, шабаш! Сегодня выхожу часов около десяти. Так и есть, опять кто-то просочился и названивает. Увидел меня и говорит вежливо и робко:

— Вы звонить?

Я (с хозяйской важностью):

— Да, разумеется, звонить!

Он:

— Я сейчас, одну минуточку.

Я (морщась):

— Ну, если минуточку…

Выхожу. Захожу в гардероб, спрашиваю у дежурной Нюры:

— Кто туда в кабинет проникнуть успел?

Она говорит:

— Завадский Юрий Александрович. Он только что зашел. Он быстренько.

Мне стало неловко, что такого хорошего человека потревожил. Действительно, он минуты через три выходит:

— Пожалуйста, звоните!

Я ему:

— Да если вам нужно, так разговаривайте, я не спешу. Пожалуйста, ради бога! — Встаю, потирая поясницу.

Он:

— Нет-нет, я уже поговорил. А у вас что, спина болит?

— Нет, — говорю, — просто гулял нынче много. А поясницу потираю не столько потому, что болит, сколько от неловкости, что невежливо обошелся с хорошим и деликатным человеком.

Но я-то его принял за одного из тутошних нахалов.

7 июня 1975 года.

В нашей поэзии рядом с талантливыми и взволнованными стихами немало еще, к сожалению, всякой литературной зауми или просто бессмыслицы. Автору нечего сказать читателю, нет ни глубоких мыслей, ни острых чувств, а сказать что-то надо. И вот иные авторы (не буду называть фамилий) начинают писать непонятно, маскируя этим свою поэтическую беспомощность. А писать такие стихи в общем нетрудно. Вот я сейчас сел за машинку и в виде экспромта создал один из подобных "шедевров". И даже ради озорства — с рифмой-ловушкой в конце. Такие ловушки любит порой выдавать изумленному читателю поэт А. В.

Небо жаркое, как лед,Сквозь глаза мне в душу бьет,Ночь морозная, как солнце,Молча дремлет у ворот.

Стоязыкие стрижиКрутят пьяно виражи,И собака в черном танцеСмотрит вверх на этажи.

Это ты иль это я?С гулом плещется струя.Стонет мир. И в этих строчкахНету смысла ни…чего.

25 июня 1975 года.

Вторая половина двадцатого века полна взлетов, вспышек и неожиданностей. Это прежде всего относится к науке. Ну, а вслед за ней и к моде, пожалуй, тоже. Ее, эту моду, швыряет сверху вниз и снизу вверх. Из одной крайности в другую. Длина юбок, например, во все века менялась. Но никогда за всю историю разума и цивилизации лучшая половина человечества не щеголяла еще в мини-юбках. В юбках, доходящих почти до пупа, да еще подчас с разрезом впереди на самом "бойком месте". Сейчас последний крик моды — макси-юбки. То есть юбки до пола, как в чеховские времена. Но предыдущий "крик" вовсе не собирается уступать последнему "крику" моды. Он сопротивляется, "верещит" и задирается. Задирается в прямом и в переносном смысле. И нынешний 1975 год является, может быть, даже единственным в своем роде: сейчас на равных правах по улицам выхаживают и мини- и макси-юбки. И юбки, закрывающие абсолютно все, и их легкомысленно сшитые "товарки", открывающие постороннему глазу едва ли не все, чем одарила природа их "свободолюбивых" хозяек. Что будет дальше — неизвестно. Ясно одно: какая-то из двух мод должна будет победить. Возможно, победит третья, на мой взгляд, самая разумная в наш век. А именно та, что будет "посредине"… Но и это не все. Парадоксы в человечьем облике разнообразны. В наши дни женщины зачастую ходят еще в таком новомодном виде: брюки, брючные костюмы, короткая стрижка и сигарета в зубах. А мужчины носят волосы до плеч и медальоны на шее. Даже локоны порой на бигуди закручивают… Красота! Вот и пойми, где кто?

У нас в Доме творчества много лет работала кастеляншей Зиночка. Добрая толстая тетка. Вчера она ушла на пенсию. И пришла новая кастелянша: Петр Петрович. Вот и пойми тут что к чему! Женщины вовсю опрокидывают стопки и курят, мужчины носят дамские кудри и работают кастеляншами… То ли мы на время поглупели, то ли с жиру беситься начали. Не знаю.

Вчера встретил тут Кайсына Кулиева:

— Здравствуйте, Эдуард. Как ви тут поживаетэ?

— Работаю, — говорю, — вот курить бросил. Достижение!

Он понимающе захохотал и говорит:

— Сколко вы нэ куритэ?

— Да вот уже год, — говорю.

Он утешает:

— Ничэго. Я тоже ужэ полгода нэ курю и нэ пью. Врачи нэ разрэшают.

Спрашиваю:

— Ну как, не трудно?

— Трудно, дорогой мой, очень трудно! Но характер у мэнэ есть. Недавно с Расулом Гамзатовым за столом сидел и нэ пил. Он мнэ не мог уговорит. Но я сам решил так: курыть не буду. Но насчет выпивки — нэт! Так долго нэ пойдет! До сентября нэ пью. А с сентября пит буду все равно.

Я советую:

— Тогда пейте понемножечку и только коньяк. Это лучше.

— Нэт, коньяк нэ хачу. Тут гавна много мешают. Буду пит спырт, чистый спырт. Разводит и пит. Это дэло надежный и самый безвредный. И да поможет мнэ судьба!

Переделкинские сороки

Не секрет, что многие птицы умеют имитировать окружающие звуки. У нас в Переделкине есть одна сорока, я ее уже узнаю по голосу. Так эта сорока абсолютно переняла стук пишущей машинки.

Она его тут слышит постоянно изо всех окон. Вот и переняла. Я гуляю по саду и слышу: машинка стучит где-то рядом в кустах. Ну, думаю, кто-то из наших забрался в кусты от солнца и там лупит какой-нибудь "жуткий" детектив. Вдруг машинка застучала над головой. И так чисто, четко. И я засмеялся. Вот оно что! Сорока-белобока! Сидит надо мной и буквально лупит на машинке. И даже звук передвигаемой каретки передает!

Есть тут и другие "сороки". Это, пардон, наши литературные дамы. Когда к ним подходят мужчины, они ведут страшно интеллектуальные разговоры, а когда остаются одни, то сбрасывают интеллект, как тяжкую обузу, и становятся подлинными женщинами.

Вчера гуляю по аллейке. Прохожу мимо скамеечки, где сидят дамы. Возле них Любимов и Чингиз Айтматов. Ну и дамы наши в три голоса трещат: "Проблематика авантюрного романа была решена во Франции уже в девятнадцатом веке… Ну, а если вы говорите вообще об английском романе, то Стерн, с моей точки зрения, слишком большое внимание уделяет стилю, что сказывается отрицательно на фабуле и портретных характеристиках".