СОКОЛ и ЛАСТОЧКА - Борис Акунин

– с чувством вывел певец.

Меня поразило, что песня доносится не из-за парусинового полога, где располагался кубрик, а снаружи, со стороны моря.

Это озадачило и Летицию.

Она встала, открыла порт и вскрикнула от неожиданности.

С той стороны в люльке висел юнга и красил борт.

– Моё почтение, мэтр Эпин! – поздоровался он. – Прошу извинить, если потревожил. Боцман велел закрасить крышки пушечных портов.

Обычная уловка корсаров: прикинуться невооружённым купеческим судном, чтоб можно было поближе подобраться к добыче. Порты, по военно-морской традиции, обычно белят, но если их покрасить чёрным, в цвет борта, издали кажется, будто на корабле нет пушек.

– Доброе утро, Ракушка, – поприветствовала юнгу Летиция (молодец, запомнила имя, хотя видела мальчишку всего один раз, во время осмотра). – Пой, пой. Ты мне не мешаешь.

Она затворила порт и стала переодеваться, благо капеллана в каюте не было.

Юнга снова затянул свою песню. В последующие дни нам предстояло услышать её ещё множество раз, хоть и не всегда в таком приятном исполнении.

На всяком уважающем себя корабле обязательно есть собственная песня, нередко обыгрывающая имя судна. Экипаж фрегата «Л’Ирондель» обожал балладу о быстрокрылой ласточке, что снуёт день-деньской по своим птичьим делам, а над нею высоко-превысоко кружит сокол. Скромная птаха любуется этим принцем неба, занимаясь повседневными заботами, и мечтает о несбыточном.

Эта песня нам с Летицией полюбилась. Конечно, её содержание не выдерживает никакой критики. У ласточки не может возникнуть желания спариться с соколом. Во-первых, это невозможно с точки зрения биологии, а во-вторых, хищник её просто сожрёт. (Жуткие твари эти соколы, доложу я вам, хотя летают, ничего не скажешь, красиво.) Но всё равно приятно, когда люди поют о пернатых с искренним чувством, без всегдашнего своего пренебрежения к особям иного, нечеловечьего устройства.

Матросские песни всегда очень длинны, ибо поют их для облегчения монотонной и неспешной работы. Я так и не понял, сколько в балладе куплетов. Ласточка выполнит какое-нибудь из своих бесчисленных дел – добудет прутик для гнезда, поймает козявку и так далее – и замирает, глядя в небо.

После каждой строфы исполняется припев:

Ни взмыть, ни прижаться к его крылуВовеки – она это знает.Ведь ласточка жмётся к земле, ахой!А сокол высоко летает!

Как во всех хороших песнях, смысл здесь совсем не в том, о чём поётся. Полагаю, безвестный сочинитель вложил в неуклюжие строчки мечту о другой жизни, которой у простого матроса никогда не будет. Впрочем, на корабле всяк распевал о ласточке и соколе на свой лад – кто грустно, кто беззаботно, а кто и насмешливо, – возможно, вкладывая в слова своё значение.

Ни разу не довелось нам услышать историю ласточки до до конца. Всегда что-то мешало. А может, песня ничем не кончалась? Такое бывает.

В первое утро юнга Ракушка услаждал наш слух недолго.

– Сколько времени, такой-рассякой, ты будешь возиться на одном месте? – заорал сверху боцман. – Линька захотел, огрызок?

И чудесная серенада оборвалась.

Но своё дело она сделала – задала настроение первому настоящему дню плавания (вчерашний не в счёт).

Летиция оделась, посадила меня на плечо и поднялась на палубу.

– Боже, какой простор! – ахнула она.

Мир Будды, Аллаха и Иисуса был золотисто-голубым сверху и золотисто-синим снизу; он благоухал свежим бризом и солёной волной; края двух составлявших его сфер – морской и небесной – смыкались на горизонте.

Я оглядывал лучший на свете пейзаж горделиво, будто сам его сотворил. С одобрением заметил, что у Летиции на глазах выступили слёзы восторга. Когда же она, насладившись зрелищем, пробормотала:

– Однако, ужасно хочется есть, – я совсем успокоился.

Океан принял мою питомицу в своё подданство. Морская болезнь не вернётся. Всё будет хорошо.

На вахте как раз отбили две склянки – самое время завтракать. Мы отправились в кают-компанию

По пути матросы приветствовали лекаря, касаясь рукой лба или шапки. На мостике стоял незнакомый молодец в шляпе с облезлым пером. По важному виду и раскатистой брани, которой он сопровождал каждую команду, я сразу догадался, что управлять кораблём для парня дело непривычное. Должно быть, новичок. Потому ему и доверили вахту поспокойней – в ясную погоду, вдали от берега.

Все остальные офицеры сидели в капитанской каюте за столом.

Они разом повернули головы, но поприветствовал врача только один – рыжий штурман.

– А вот и лекарь со своим попугаем, – весело сказал он. – Кто бы мог подумать, что мы поплывём вместе, мэтр? Поди угадай промысел Божий! Я гляжу, вид у вас бодрый, щёки розовые, значит, станете настоящим моряком!

Остальные молча жевали, разглядывая новенького. Капитан Дезэссар резко поднялся, нахлобучил шляпу.

– Пойду сменю Проныру.

И вышел, оставив в миске недоеденную похлёбку. Я перелетел в угол, чтобы привлекать к своей персоне поменьше внимания, и стал наблюдать, как девочка знакомится с офицерами, а заодно попробовал составить мнение о каждом из них.

Лишь двое из сидевших вокруг стола были (или, по крайней мере, выглядели) джентльменами: щеголеватый штурман и ещё один господин с такой кислой миной, будто он пил из стакана не вино или сидр, а чистый уксус. Остальные трое были без париков, без камзолов и на вид ничем не отличались от матросов. Головы повязаны платками, грубые рубахи распахнуты на груди. Что ж, корсарское судно – это вам не регулярный корабль королевского флота.

Да и вели они себя, как неотёсанные деревенщины. Если б не развязный ирландец, они ещё долго пялились бы на доктора, прежде чем сообразили, что надо познакомиться.

Но Логан, даром что тоже новичок, в два счёта всех представил.

– Это Гош и Друа, – показал он на двух крепышей, похожих друг на друга, словно два жёлудя.

Они и вправду оказались близнецами, а капитану Дезэссару приходились племянниками.

– Я ещё не научился их различать, – с улыбкой продолжил Гарри. – Кто из вас кто, ребята?

– Я – Друа[22], потому что я старший, – важно молвил один.

– Всего на полчаса, возразил Гош[23]. – Зато я первый лейтенант, а ты второй!

Ага, приметил я: у Друа серьга в правом ухе, у Гоша – в левом. Не перепутаем.

Друа угрюмо сообщил:

– Ничего. Дядя сказал, что в следующем плавании старшим помощником снова буду я!

– Если опять не потеряешь якорь, как тогда в Бресте, – вставил Левый.

– А ты у мыса Грюэн чуть не посадил нас на мель!

Гош перегнулся через стол и звонко влепил брату ложкой по лбу. Второй лейтенант в ответ плеснул первому из кружки в физиономию, и господа офицеры схватили друг друга за рубахи.

– Тихо вы, петухи! – прикрикнул на скандалистов пожилой седоусый мужчина.

Близнецы, сердито сопя, сели на место.

– Это наш старший пушкарь, мсье Кабан, – как ни в чём не бывало продолжил ритуал знакомства штурман. – Господам лейтенантам он приходится батюшкой, а нашему капитану, стало быть, братом.

– Рад познакомиться, мсье Дезэссар, – вежливо поклонилась Летиция.

– «Мсье Дезэссар» на фрегате один, а я – Кабан. Так и зови меня, парень.

Он, действительно, был похож на кабана. Пегие усы напоминали два клыка, маленькие глазки поглядывали из-под щетинистых бровей остро и хитро.

– А меня извольте называть «мэтр Салье», – сказал уксусный господин, с достоинством откинув с лица пыльный локон парика. – И я буду звать вас «мэтр Эпин». Должен же хоть кто-то здесь показывать пример цивилизованного обращения.

– Рад познакомиться, мэтр Салье.

– А попросту «Клещ», – вставил первый лейтенант, и второй прибавил:

– Точно. Только так его у нас и зовут.

Мэтр Салье поморщился, но не снизошёл до ответа.

– Я королевский писец. И никому тут не родственник, не свойственник, не кум и не сват. Надеюсь, доктор, мы с вами сойдёмся. Учёные люди должны держаться друг друга, особенно в таком, с позволения сказать, непрезентабельном обществе.

Ах, вот кто это. Ясно.

У французского короля ни один корсар не имеет права выходить в море без адмиралтейского чиновника, призванного охранять интересы короны. Он должен строжайшим образом регистрировать всю добычу и следить за тем, чтобы команда ничего не утаила.

На эту должность подбирают людей определённого склада: желчных, придирчивых, подозрительных. Власти специально следят, чтоб писец был для экипажа чужаком и, желательно, состоял в неприязненных отношениях с капитаном. Несчастные случаи на море не редкость, и проще простого было бы устроить для не в меру дотошного инспектора какое-нибудь происшествие. Скажем, выпал человек за борт. Или отравился протухшим мясом. Однако с королевскими писцами подобные неприятности почти никогда не случаются, как бы люто ни ненавидели этих крючкотворов моряки. Потому что смерть адмиралтейского чиновника, неважно по какой причине, влечёт за собой обязательное неторопливое расследование, на время которого корабль со всем его содержимым помещается под арест. Дотошные допросы, очные ставки и обыски иногда тянутся месяцами, и, пока дело не будет закрыто, никто кроме тяжело больных не смеет сойти с корабля на берег. Можно, конечно, дать взятку, чтобы ускорить волокиту, но обойдётся такая мзда ох как недёшево.