Пьесы - Афанасий Дмитриевич Салынский

Не отдам! Души обоих! Он молод. Он еще ничего в жизни не видел. Люди-и! Агния Власьевна! Рюрик! Да где же вы? Миша! Миша! Да очнись же, опомнись! (Волоком тащит из изолятора Мишу.) Миленький! Родненький! Очнись, не поддавайся!..

С м е р т ь. Вот тебе и хлипкое созданье! Одурела, сикуха! (Напялила платье, поглядела вслед Лиде, озадаченно поцарапала затылок.) Неужто любовь в самом деле сильнее смерти? (Уходит, устало, расхлябанно волоча ноги, и оттуда, куда она ушла, из тьмы, из пространства дальних, земных, снова возникает видение родины и раздается торжественный, эхом повторяемый голос Матрены.)

Ты прости-прощай навеки,

Муж мой верный, дорогой.

Промеж нас леса и реки,

Неприветный край другой.

Может, так оно и лучше,

Я привычна — за двоих.

Пусть тебя ничто не мучит,

Не тревожит снов твоих.

Знай одно, что счастье было,

Била молодость ключом.

Я тебя не позабыла

Спи. Не думай ни о чем.

Картина третья

Седьмая палата. П о п и й в о д а  подстригает усы перед зеркалом. М и ш а  лежит на койке, читает книжку. Р ю р и к  с оттяжкой лупит картами по носу  В о с т о ч н о г о  ч е л о в е к а.

Р ю р и к. Двенадцать! Тринадцать!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вай! Вай! Дай передышка! Пардон!

Р ю р и к. Никакого пардону.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Немцы, фашисты делают передышку на обед, так?

Р ю р и к. А не мухлюй! Не мухлюй, азият лукавый!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Мы, восточные люди, в любви и азартных играх не можим не мухлевать.

Р ю р и к. А плуту — первый кнут! Слыхал?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Луч-че бы пацилуйчик!

Р ю р и к (целясь колодой карт). Счас, счас получишь поцелуйчик.

П о п и й в о д а. О то же шпана. Вона и в аду шпаной остается. (Уходит.)

В шинели, надетой на белье, в окно грузно вваливается  Ш е с т о п а л о в. Держась за живот, садится на койку Рюрика, трогает «руль» Восточного человека, вынимает грелку из-за пояса.

Ш е с т о п а л о в. Теперь понял, что такое русский дурак?!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. В дурака трудно играть. Может, умного пробуем?

Ш е с т о п а л о в. Сей миг! (Цедит из грелки в мензурку.)

Восточный человек втягивает воздух носом.

(Выпивает одну, другую мензурку.) Идет, идет, милая! И воскресе душа, и возрадухося…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к (трясет за рукав Шестопалова). Эй, товарищ старшина! Рядовых не забывайте, пожалста!

Рюрик выпил и осипел сразу.

Р ю р и к. Мишке не давай! Он еще слабый. Да и целоваться ему. Отравит.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к (выпил, лупит глазами, наконец, выдохнул). От эта вина! Штрафникам пить, смерти не бояться, так?

Ш е с т о п а л о в. Я, может, и есть штрафник.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Суравна хороший человек! Приезжай Азербайджан, так? На станцию Акстафа, так? Наливаю тебе вина, пьешь, без когтей на столб лезишь! Плюешь сверху на людей! Хорошо?

Ш е с т о п а л о в. Куда уж лучше?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Што ты сидишь? Вина есть. Так? Гость есть. Так? Мы, восточные люди…

Рюрик наклоняется, тянет из-под койки за ремень аккордеон, пробегает по нему пальцами.

М и ш а (затягивает тихонько).

Не надейся, рыбак, на погоду…

Подтягивает Рюрик, гудит  Ш е с т о п а л о в.

А надейся на парус тугой,

Не надейся на тихую воду —

Острый камень лежит под водой,

Злая буря шаланду качает,

Мать выходит и смотрит в окно,

И любовь, и слезу посылает

На защиту сынка своего!

Поет  Ш е с т о п а л о в, забрав в горсть лицо.

Мать родная тебе не изменит,

А изменит туман голубой.

В палату вплывает  П а н а. Ребята скоропалительно прячут мензурки. Шестопалов — грелку.

П а н а (принюхивается). Боже мой! Чем это прет? Прекратите сейчас же безобразничать!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вот спасибо, Пануля! Спасла! Н-ни-никакой пощады! Бьет и бьет младшего брата саратовский мужик. (Тасует карты.) Может, мы с тобой сыграем, Пануля, в дурака? Я никого не могу обыграть.

Все это время, пока ребята валяют дурака и идет перепалка, в забывчивости тянет песню Миша и, не отнимая руки от глаз, басит негромко Шестопалов.

П а н а. Я вот сыграю! Я вам так сыграю! Пили! Курили!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Ну и нюх у тебя, Пануля! Тебе бы шпиенов ловить!

П а н а. Шпионов?! Я вот вас поймаю, да к главному врачу! А ты, Миша, такой приличный мальчик — и связался с этими разложившимися типами! Как не стыдно?

Ш е с т о п а л о в (отнимая руки от лица). Тебе, Пана, нельзя сердиться! Тебе надо только улыбаться — тогда от тебя свет, а так ты сразу как все бабы.

П а н а. Я, между прочим, женщина и есть.

Ш е с т о п а л о в. Знаю. И между прочим, попрошу в укромном месте не попадаться! Могу из-за тебя снова загреметь в штрафную.

П а н а. И-интересно! Каким это образом?

Ш е с т о п а л о в. Обыкновенным.

П а н а. Все-то вы шутите, товарищ Шестопалов! А у нас ведь работа, служба. Мы на ваши нарушения снисходительно смотрим, потому что трагическая ваша судьба. А вы на молодежь разлагающе действуете. Вот колечко на руке было. Золотое. Может, обручальное. А вы его…

Ш е с т о п а л о в. Кольцо души-девицы… А ну, советская молодежь, вэк! Вэк-вэк из палаты!.. Я в самогонке утопил и за это преступленье в немилость Пане угодил…

Р ю р и к  набрасывает на Мишу халат и, приобняв его, уводит из палаты. В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к, ухмыляясь, оглядываясь назад, вываливается из палаты.

П а н а. Ой, товарищ Шестопалов, я вас боюсь.

Ш е с т о п а л о в. Это тебя все боятся. Такая грозная медсестра!

П а н а. Вы мятежный человек, товарищ Шестопалов!

Ш е с т о п а л о в. Не зови меня, Пана, товарищем, ладно? Что я тебе, комиссар, что ли? Выпью с твоего разрешения.

П а н а. Уж что с вами сделаешь! Только мальчикам — не давайте.

Ш е с т о п а л о в. А ты меня и в самом деле боишься? Мятежный! А-ах, Пана, Пана! Мятежный — он ищет бури! А я мужик, псковский скобарь. И не бурь, тишины себе и всем хочу. И еще хочу быть чуркой, на которой ты дрова колешь, ковриком, на который утром ступаешь своими теплыми ножками…

П а н а. Ой, как нехорошо шутите!.. Мрачно как. Да, я слышала, у вас своя семья.

Ш е с т о п а л о в. Где был дом, семья, растет картошка да репей… А зовут меня Эрнестом. Красиво, правда? Отец, бывший балтийский моряк, в честь Тельмана нарек. Ба-альшой патриот был! И помер от язвы желудка.

П а н а. Вот видишь… Такое имя… А горе ни у одних у вас. Что сделаешь? Война.

Ш е с т о п а л о в. Война, Пана, большая война… (Как бы стирая ладонями что-то с лица.) А что, Пана, возьму и не погибну. После войны к вам постучуся?

П а н а. Да что вы? Как можно! Мы вдвоем с мамой на семи метрах. Вы у нас все кастрюли опрокинете…

Ш е с т о п а л о в. Скажи, Пана, тебе хочется, чтобы я выжил?