Фауст - Лео Руикби

В своё время оба учились у Муциана, который мог повлиять на их мнение о Фаусте. Впрочем, Рубиан едва ли питал к Фаусту враждебные чувства, поскольку дружил с Ульрихом фон Гуттеном – одним из товарищей фон Зиккингена по оружию. В 1520 году Рубиана выбрали ректором Эрфуртского университета. Обладая высоким положением, он мог повлиять на карьеру Фауста в этом городе.

Легендарная «Хроника», составленная Хогелем в XVII веке, с осторожностью упоминает тот факт, что Фауст прибыл в университет Эрфурта:

«Вероятно, также в это время в Эрфурте произошли, как говорят, странные события, имевшие отношение к доктору Фаусту, печально известному чернокнижнику и дьяволову отродью»{132}.

Эрфурт был местом, куда стремился всякий странствующий учёный. Этот город, располагавшийся между Гота и Веймаром, вырос на месте древнего поселения. Первое историческое упоминание об Эрфурте относится к 741 году, когда святой Бонифаций основал в этом городе епархию. В 755 году Майнц признал церковную независимость Эрфурта, и Карл Великий счёл этот город настолько важным, что в 805 году даровал Эрфурту право на торговлю. Согласно хартии, подписанной императором Оттоном I, архиепископы Майнца правили Эрфуртом при посредстве военной и гражданской администрации. Со временем такой порядок был упразднён, и гражданское правление Эрфурта перешло к графам фон Глейхен. В дальнейшем город развивался относительно свободно, став в XV веке одним из важных центров Ганзейского союза. Благодаря военному и финансовому влиянию Эрфурт контролировал обширные территории, получая значительный доход. Финансовое процветание обеспечило строительство одного из самых прекрасных храмов Германии – собора Пресвятой Девы Марии. Первый университет Эрфурта, насчитывавший четыре факультета, был основан в 1378 году. Эрфурт считался одним из главнейших городов Германии; Лютер называл его «городом башен», а историк Эрнст Стида (1585–1632) поэтично именовал Эрфурт «Римом Тюрингии». Однако беспрерывная усобица с Майнцем и разрушительная война в Саксонии не позволили Эрфурту достичь расцвета.

Ко времени появления Фауста университет по-прежнему оставался центром научной мысли. В 1501 году в университет поступил Лютер, в дальнейшем, так же как Ульрих фон Гуттен, получивший степень бакалавра искусств.

Келья Лютера, жившего в монастыре августинцев, сохранилась до XIX века, когда была уничтожена пожаром.

Согласно «Хронике» Хогеля, Фауст жил рядом с «большой коллегией», которая, по предположению фольклориста Иоганна Грассе, находилась на улице, ныне известной под названием Михельгассе. Память о визите Фауста сохранилась в народной памяти – хотя, возможно, её изобрели заново. В первой половине XX века У. Лоренц опубликовал снимок места, известного как «переулок доктора Фауста». На фотографии изображён узкий, вымощенный булыжником проезд между двумя рядами близко стоящих, почти смыкающихся крышами домов. По легенде, именно здесь Фауст проехал на повозке, нагруженной невообразимым возом сена, – и за этот подвиг жители назвали самую узкую улочку Эрфурта его именем{133}.

Как написал Хогель (неужели и он читал письмо Муциана?), «хвастовство» Фауста обеспечило ему возможность выступить с публичными лекциями о Гомере. Судя по всему, выступления Фауста, в живых деталях рассказывавшего о героях Троянской войны, произвели хорошее впечатление. Его лекции посещали с явным интересом: «Поскольку здесь всегда хватало пытливых студентов, не задававшихся вопросом, кто такой Фауст». Ходили слухи, что он обыкновенно делал из своего искусства чудо, заставляя героев материализоваться перед зрителями и «показывая их именно такими, как он только что описывал»{134}.

Судя по всему, на его представления собирались огромные толпы. По велению некроманта древнегреческие герои появлялись в лекционном зале именно такими, какими они были во время сражения за Трою{135}. Неясно, нанимал ли Фауст актёров, использовал проектор либо (во что верил Хогель) на самом деле вызывал духов из Аида, это в любом случае чрезвычайно сильно воздействовало на аудиторию.

В длинных рукавах Фауст прятал не только героев: «Последним он вызвал гигантского Полифема с единственным ужасным глазом посреди лба». Перед эрфуртскими студентами предстал ни кто иной, как знаменитый циклоп, доставивший Одиссею столько неприятностей во время возвращения с Троянской войны: «Циклоп с огненно-рыжей бородой явно питался людьми, и изо рта у него ещё торчала чья-то нога». Аудитория вдруг показалась слушателям чересчур неуютной. Казалось, студенты, сидевшие в первом ряду, вполне могли стать очередными жертвами Полифема: «Вид Полифема производил такое впечатление, что у них волосы вставали дыбом, а когда доктор Фауст приказал циклопу уйти, тот будто бы не сразу его понял и хотел прихватить зубами пару слушателей. Прежде чем уйти, чудовище ударило в пол своим огромным железным копьём, от чего содрогнулось всё здание коллегии»{136}.

Представление удалось на славу, но впереди было кое-что ещё. Если верить Хогелю, Фауста пригласили на университетский банкет в честь присвоения магистерских степеней. Фауст сидел на банкете вместе с делегатами городского совета и членами богословского факультета, вероятнее всего, не разделявшими негативного отношения Муциана. Когда была затронута тема произведений античных поэтов Плавта и Теренция, все сокрушённо закачали головами, сожалея об этих навсегда утраченных текстах. Собравшиеся понимали, сколь полезными могли оказаться эти произведения для науки в целом и для изучения латыни. В этот момент аудиторию поразил Фауст, процитировавший не один, а сразу несколько отрывков из этих исчезнувших шедевров:

«И он предложил, если это не будет истолковано против него – и если у теологов не найдётся возражений, представить на свет все пропавшие комедии, чтобы дать возможность студентам или писцам их скопировать, если у них на то будет желание»{137}.

Понимая, что у теологов всё же могли возникнуть возражения, Фауст тщательно сформулировал предложение, добавив оговорку: «Если это не будет истолковано против». Он оказался, предвидя, что его слова не вызовут ажиотажа. Его предложение было отвергнуто даже не теологами, а членами совета, опасавшимися, что «во вновь обретённых комедиях могут обнаружиться разного рода дьявольские козни»{138}. В то время такие подозрения не выглядели чем-то новым: уловками Сатаны считали всё, что хоть немного отклонялось от догмы. Таким образом, подозрение могло пасть на любого человека, открывшего себя потенциальной опасности дьявольской заразы. У теологов возникал встречный вопрос: стоит ли вводить себя в искушение, если для изучения латыни достаточно сохранившихся текстов?