Быть киллером - Артемий Люгер

Она провела рукой по лицу, как бы что-то отгоняя и сказала:

— Ну и чёрт с ними! Думать ещё о них… Давай-ка лучше в постель, я так по тебе соскучилась! — и стала расстёгивать на мне джинсы.

Иногда в моём кабинете появлялась Лера, правда, всегда предупредив. Тот факт, что она была замужем, несколько ограничивал её свободу, чем я, пожалуй, был даже доволен: иметь трёх активных любовниц даже для меня было уже тяжеловато. Ещё один плюс Леры заключался в том, что она не любила тратить время на разговоры. Влетала, хватала меня за руку и, выстрелив фразой: «Ну-ка посмотрим, что у тебя там…» — тащила в комнату отдыха. Там моментально скидывала с себя всё, и если я, с её точки зрения, медлил, помогала мне сделать то же самое. После чего, толкнув меня на диван, садилась на мои чресла и начинала бешеную скачку.

На третий раз я ей сказал:

— Ты случайно не занимаешься конным спортом? Седлаешь меня, как жеребца.

— Люблю быть сверху, чтобы самой определять ритм и скорость, — сказала она. — В сексе, как и во всём, люблю активность. А эта позиция называется «позой Андромахи».

— Андро… кого?

— И этого человека я сравнивала с античным героем! Ты хоть слышал что-нибудь о Троянской войне?

— Конечно, — сказал я, — там ещё был этот… Ахилл, у него, кажется, были проблемы с пятками.

— С пяткой, серость! Главным его соперником был Гектор. А Андромаха — жена Гектора. Тебе не нравится эта поза?

— Ещё как нравится, — заверил я её, — вообще, активность в постели у тебя получается лучше, чем за рулём.

— Дурачок! — сказала она, натягивая трусики, после чего чмокнула меня в щёку и значительно ниже, — если бы не моя активность тогда в машине, кто бы сейчас рассказывал тебе про Андромаху?

Следующие три месяца я слышал шефа только по телефону. Выслушивал приказы и передавал их Игорьку. Отчёты Игорька и бухгалтера передавал в главный офис. Потихоньку у меня создавалось впечатление, что жизнь в городе входит в нормальное русло. В новостях всё меньше говорили о заказных убийствах и криминальных разборках. На экране телевизора «чернуха» постепенно уступала место всевозможным показам мод, конкурсам «мисс» и «мисок», богемным тусовкам, семейным и альковным тайнам эстрадных звёзд и финансовых воротил. Ещё не совсем уверенно я начинал подумывать о том, что снайперская винтовка как инструмент решения конфликтов уходит в прошлое, как, например, пишущие машинки, повсеместно заменяемые персональными компьютерами. Несколько телефонных звонков, пара разговоров с особо придирчивыми клиентами и то не каждый день, комната отдыха, в которой я нередко ласкал Анну Михайловну, по-прежнему волнующую меня, как в первый раз, и где иногда подвергался не менее приятной Лериной атаке, почти подобострастное внимание охраны и уважительное отношение клиентов — всё это, можно сказать, «держало» меня на моей работе, не говоря уже о том, что я получал за неё более чем солидную зарплату. Как мне хотелось, чтобы такое положение длилось вечно, не прерываясь никакими спецзаданиями, хотя я и отдавал себе отчёт, что именно им я обязан своим нынешним положением. Положением, но не благополучием. Сколько раз, сидя в своём кабинете за рюмкой дорогого коньяка, я проклинал тот день и час, когда встретил на рынке Лёху, и трижды — тот, когда пришёл к нему домой во второй раз. Как же получилось, думал я, что я стал киллером, профессиональным убийцей? Ведь никогда же, даже в детстве, не любил драться. Не могу вспомнить случаев, когда бы я проявил вообще-то свойственную детям жестокость. Когда в нашей старой коммунальной квартире соседка топила новорождённых котят, я, помню, горько плакал, хотя был уже второклассником. Проклятый Афган! Это там я впервые взял на мушку человека. Не мишень, как раньше, а человека. А вот уже после этого — выстрелить в человека перестало быть для меня чем-то невозможным. Да, конечно, во время Отечественной войны вся страна стреляла, но всё равно, мало кто после этого пошёл в убийцы, запрет на невинную кровь всё равно действовал. А почему? А потому, что тогда стреляли во врага, который пришёл на твою землю, убивал твоих товарищей и родных. А кого я защищал в Афгане, где ни моего дома, ни моих родных?

Я гнал эти мысли, но они, хоть и не каждый день, настигали меня и лишали спокойствия. Рецепт успокоения в нашей стране один — и я начал потихоньку попивать. На работе — рюмочку-две, благо, что коньяк в сейфе не переводился, а дома уже себя не ограничивал, даже когда приходила Анна Михайловна. Не знаю, понимала она моё состояние или нет, но пить не препятствовала, тем более что алкоголь делал меня в постели ещё раскрепощеннее и предприимчивее.

ГЛАВА 27

Так, собственно, и проходили мои дни, пока однажды она не позвонила мне днём.

— Андрюша, ты сегодня свободен?

— Как пионер, то есть, всегда готов!

— Слушай. Хочется погулять где-нибудь в красивом месте. Давай, съездим куда-нибудь на природу.

— В Царское Село, — закричал я. — Конечно, туда. Я там знаю такие места… Куда за тобой подъехать?

— Не надо никуда подъезжать. Оставь машину дома. Поедем, как все нормальные люди, на автобусе. С машиной, к слову сказать, и не выпьешь. Если ты готов, встречаемся через час на «Техноложке». У первого вагона в сторону «Московской».

Через час я уже ждал её с цветами на указанном месте. Анна Михайловна была, как всегда, стильно одета и хотя выглядела спокойной, по необычному блеску глаз я понял, что она чем-то взволнована. Но торопить событий не стал, у нас было достаточно времени для разговоров. У «Московской» за памятником Ленину мы сели на 287-й автобус, идущий до Пушкина. Вышли в моём любимом месте — у Египетских ворот и пошли в сторону Екатерининского дворца. У Лицея свернули не к главному входу, налево, а направо, и вдоль фасада Екатерининского пошли в сторону Китайской деревни. Этим маршрутом мы всегда ходили с Сеней. Он же мне и объяснил, что то, что все принимают за фасад дворца — фасадом в действительности не является. Настоящий фасад там, где перед дворцом находится двор, окружённый одноэтажными службами и закрытый воротами с ажурной решёткой. Перед беседкой Большого Каприза мы сделали первую остановку, эти остановки Сеня называл «станциями». Там мы присели на скамейку и я достал из сумки приготовленную бутылку хорошего портвейна и пару пластиковых стаканчиков.

— По стаканчику, — объявил я Анне Михайловне, на следующей «станции» — по второму, на третьей — по третьему, прогулка от этого только выигрывает.

Мы чокнулись и выпили, закусив хорошее вино нежным поцелуем.

Закурив, Анна Михайловна сказала:

— Андрюша, у меня к тебе серьёзный разговор. Никогда ничего серьёзнее ты в своей жизни не слышал. Поэтому слушай внимательно.

Недоумевая, я приготовился слушать.

— Значит, так, — сказала она, — тебе срочно необходимо скрыться, я бы даже сказала — бежать. Куда, я не знаю, но бежать надо срочно. Это значит, что в запасе у тебя не месяц и не недели, а день, максимум два. Очень может быть, что только день.

— Да что случилось-то? — спросил я, полностью сбитый с толку. — Я ничего не понимаю.

— Сейчас поймёшь, — сказала Анна Михайловна. По поводу вашего американского предприятия. Человек, которого вы… Для американцев он действительно, фигура невеликая, но они терпеть не могут, когда на их территории кто-нибудь сводит свои политические счёты. Поэтому они серьёзно взялись за расследование. А американские копы, я тебе уже говорила, это не наши менты: когда они копают, они, как правило, докапываются. Короче, они довольно быстро вычислили ваших друзей — тех, кто вам там помогал: квартира, машина, инструмент и прочее… А те в Америке не новички и сразу поняли, чем пахнет. Пособничество в политическом убийстве — это лет двадцать— тридцать-сорок, при этом вполне реальных. И вашим американским друзьям перспектива сидеть эти сроки совсем не улыбается. Сообразив что к чему, они сразу стали сотрудничать со следствием. А ребята они наблюдательные, поэтому вас с Виктором они сдали со всеми потрохами. Но главное — это то, что они кое-что знают и про ваших заказчиков. А это значит, что когда вас повяжут — не думаю, что наша прокуратура будет долго сопротивляться вашей депортации — вы будете представлять собой серьёзнейшую угрозу — сам должен понимать, для кого. И прокуратура там тоже не наша, от неё не откупишься. Ты всё понял, что я тебе сказала?

— Понял, — ответил я с, должно быть, побелевшим лицом. Всё, понял я, так и есть, как рассказала Анна Михайловна. Угроза была самая настоящая.

— Так, значит, нам с Виктором, — начал я…

— Нет, Андрюша, только тебе. Виктору уже ничего не угрожает. Попал вчера, бедняга, под электричку. Как в протоколе было записано, в состоянии тяжёлого опьянения. Не знали, видимо, что Виктор ничего, кроме пива, не пьёт: аллергия на крепкие напитки или что-то в этом роде. Надеюсь, ты меня понял. Беги. Деньги «Визой» пока не снимай, успеешь. Снимешь где-нибудь там. Возьми, что есть дома. Я принесла тебе три тысячи долларов, всё, смогла достать сразу. Отпросись у Георгия Карповича на завтра: болен, ногу сломал, шею вывихнул, — всё, что угодно, но правдоподобно. И беги. Если бы ты знал, как мне тяжело с тобой расставаться. Я только эти немногие годы и жила. Жила, а не существовала с одной мыслью, как бы это существование прекратить. А теперь прощай, — она встала, взяла мою голову двумя руками и поцеловала в губы так крепко, что у меня просто помутилось в голове. И, оторвавшись от моих губ, пошла вперёд, не оглядываясь.