Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

Боденленд и мне по-прежнему суждено тянуть свою лямку среди живых.

Снег прекратился, но стужа, как и раньше, стояла лютая. Я решил что-либо предпринять, пока на это способен, в надежде найти какую-то помощь и по возможности убежище. Решение это было в равной степени и рассудочным, и инстинктивным — мысль пока была мне не по плечу. На самом деле распад моей старой личности в очередной раз шагнул далеко вперед. Теперь я был просто и безлично каким-то человеком, сражающимся со стихиями.

Бредя куда глаза глядят, я в конце концов наткнулся на бревенчатую хижину, построенную на поляне в покрывавшем эту часть горы лесу.

Нетронутый белоснежный сугроб, наметенный у самой двери избушки, убедил меня, что никто сюда за последнее время не наведывался. Расчистив снег, я сумел войти внутрь.

Там оказалось самое необходимое: огромная медвежья шкура, очаг, немного дров для растопки, колун и даже подвешенные к стропилам зачерствевшие чесночные колбаски. Просто роскошь! В углу висело распятие, под которым лежала Библия.

Я пробыл там три дня, пока снег не начал таять, срываясь большущими каплями с невысокой крыши. К этому времени я вполне оправился телом, вновь обрел зрение мой затекший глаз.

Превзойдя сам себя в попытках почиститься, я покинул хижину и отправился вниз по склону, в направлении, как я надеялся, Женевы. Мои потуги вновь выглядеть как нормальное человеческое существо оказались, очевидно, не слишком успешными — по пути я наткнулся на человека, склонившегося, чтобы напиться, над узеньким ручьем. Увидев меня, он подскочил на месте и с криками ужаса скрылся в кустах!

Теперь, когда мои мыслительные процессы опять вошли в свою колею, мне не терпелось разобраться, что за жуткая катастрофа обрушилась на эту часть света. Мне оставалось только предположить, что развал пространства — времени в мою эпоху медленно распространялся во все стороны от источника, словно этакое кровавое пятно, расползающееся по старой простыне, угрожая цельности многих глубинных его слоев. Эта идея повлекла за собой образ некоего постепенного разрушения всей ткани истории — до тех пор пока на некотором этапе разрыв всерьез не вступит во взаимодействие с созидательными эволюционными процессами. И тогда в далеком прошлом, например, в туманном Пермском периоде, им может быть нанесен достаточный урон, чтобы дальнейшее развитие жизни на Земле приостановилось. Это, конечно же, была слишком мрачная картина. Возможно, временные сдвиги в мою эпоху уже пошли на убыль.

Не исключено, что здешние повреждения — последний затихающий отголосок, перед тем как ткань пространства — времени окажется вновь подштопана.

Как бы ни обстояло дело с пространством, у меня были основания полагать, что перемещения во времени вряд ли оказались очень существенными.

Ибо что могло посетить меня в час моей глубочайшей слабости и снабдить меня пищей, как не проклятое творение Франкенштейна? И, если так оно и было, значит, драма воздаяния явно еще не разыграна до конца. Самое позднее, стояла зима 1817-го, разве нет?

Скоро я смогу это проверить. А пока по крайней мере одно казалось несомненным. Если я повстречался с Франкенштейновым чудовищем, значит, и его творец находится где-то неподалеку. Уж к нему-то я во всяком случае могу обратиться за помощью. Он просто обязан оказать мне некоторое содействие, зная, что я обладаю определенной информацией, которая поможет ему в преследовании его порождения.

Посему первым делом мне стоит его разыскать. Постаравшись не столкнуться кое с кем из его домочадцев…

Так рациональный ум строит свои рациональные планы. Ну а потом я добрался наконец до скалистого выступа, с которого любовался недавно

Женевой, и там меня постигло потрясение.

Город был на месте, в этом не могло быть никаких сомнений, но озеро исчезло — и то же относилось к возвышавшейся когда-то за ним Юре!

Вместо озера взгляд мой остановился на поросшей кустарником изрезанной пустоши. Там и сям пробивались жалкие деревца или же колючие кустарники, вдалеке поблескивало белое пятно — не то песок, не то снег; в остальном же среди всей округи нельзя было отыскать ни одной точки, которая могла бы привлечь глаз. Ни дорог, ни селений, буквально ни единого строения, ни намека на какое-то животное. Лишь глубоко и далеко прорезало почву русло какой-то реки, но ничто не свидетельствовало, что когда-то здесь было озеро — или ступала нога человека.

Долго не мог я оторваться от этого зрелища. Должно быть, случился еще один временной сдвиг. Но откуда и из когда явился этот непривлекательный пласт земли? Он был такой унылый и гнетущий, что я сразу вспомнил о байроновском пророческом стихотворении о смерти света, а также о краях, лежащих за Северным Полярным кругом. Казалось, что смещение захватило обширное пространство, заметно превышавшее тот ломоть, который отрезал вместе со мной 1816 год от года 2020-го, или же тот, который ранее отряжало к моему техасскому порогу неведомое средневековье. Запустению передо мной не было ни конца ни края.

Некоторое время я прокручивал в голове идею, что все эти временные сдвиги только на меня одного и действуют. Я устал и соображал не лучшим образом. Но потом до меня дошло: с подобными затруднениями столкнулся, вероятно, почти каждый обитатель того, что я когда-то считал своей эпохой; разрушительные последствия войны, чего доброго, разнесли по кусочку большую часть 2020 года по всей истории!

Из этого рассуждения следовало, что полоса целины вполне могла явиться из моего времени — эпицентра неполадок — и тем самым способна помочь мне вернуться в свое время!

С этой мыслью я продолжил свой спуск к столь изменившейся Женеве.

Хорошо знакомые мне ворота Пленпале были распахнуты настежь. За ними царил хаос. Уже давно наступило утро, и улицы были переполнены людьми и животными.

Наводнение причинило огромные разрушения, многие дома просто рухнули. Хотя оно и миновало, повсюду оставались его следы, например, проведенная им через весь город в семи футах над уровнем земли броская грязная черта, отмечавшая максимальный подъем воды.

Она метила и жалкие лачуги, и горделивые здания, церкви и статуи.

Улицы уже высохли. Потоп, следовательно, учинило не озеро, как я до сих пор думал; скорее всего, причиной его послужила река, чье пересохшее русло я созерцал не так давно с высоты холма.

Эта гипотеза в общем-то подтвердилась тем, что я увидел, когда пришел на набережную — или на то, что было набережной при наличии озера. Уровень этих новых засушливых земель оказался на несколько футов выше уровня Женевы.

Внезапно материализовавшись, река излилась прямо на улицы, затопив все, в том числе и тюрьму.