Тайная власть. Незримая сила - Александр Горбовский.

Площадь эта была традиционным местом казней. Здесь были лишены жизни многие, в том числе и Пугачев. Сейчас это трагическое место Москвы отмечено почему-то памятником художнику Репину, знаменуя тем полное историческое беспамятство не только правителей, но и народа.

В день, когда сожжены были волхвы, казнен был и сам Безобразов. «А жену Андрюшки Безобразова Агафью, – приговорено было, – сослать в ссылку в Новгородской уезд, в Введенский девич монастырь под начал, и быть ей в том монастыре по ее смерть неисходно.»

Величайшие опасения первых лиц государства по поводу всякого рода наговоров и порчи в свой адрес продолжались и в годы последующих царств и правлений. Утром 6-го октября 1754 года дворец Елизаветы Петровны охватил переполох. У всех дверей поставлены были караулы, встревоженные придворные, встречаясь в залах и в дворцовых переходах, выражали на лицах приличествующую озабоченность и тревогу. Прислуга и челядь затаились по своим клетушкам и, казалось, вымерли. Во дворце начинался повальный допрос и дознание.

В то утро, гласит запись, сделанная по этому поводу в Тайной канцелярии, «ее императорское величество изволили отдать графу Александру Ивановичу Шувалову найденный в опочивальне ее величества корешок в бумажке и приказали допросить камер-медхен Татьяну Ивановну и комнатных девок Авдотью и Катерину – не они ли подложили корешок и не видали ли корешка, когда убирали, наконец, не имеют ли оне какого сомнения в подложении кем-нибудь этого корешка?»

Дальнейший ход этого дела неизвестен. Исследователь, лет сто назад занимавшийся им, вынужден был констатировать, что бумаги, относящиеся к делу, настолько сгнили и слиплись, что разобрать что-либо нет возможности.

Лучше сохранились многие из других подобных же дел. Так, в одном речь идет о случае, когда придворные мастерицы, поссорившись между собою, обвинили одна другую в том, что та, мол, сыпала тайно пепел в след, оставленный государыней. Тут же устроен был беспощадный розыск, как и положено, с дыбой и с пытками, дабы выяснить, кто научил ее этому и с какой целью. Особое подозрение вызвало то, что муж мастерицы оказался литвин (литовец): не делалось ли то по приказу литовского короля? И хотя выяснилось, что мастерица сыпала пепел в след только чтобы государыня любила ее, мастерицу ту и еще трех старух-ворожей с семьями отправили в ссылку. Прочих же, даже тех, кто донесли, обличали и обвиняли ее, впредь ведено было во дворец не пускать вовсе. Никогда! Уже само то, что они оказались осведомлены, что на высоких особ можно навести порчу, делало их опасными.

Ни знатность, ни богатство, ни влиятельность рода не служили защитой, если только тень подозрения такого рода падала на человека. Князь Михаил Иванович Воротынский только по доносу его же холопа, обвинившего своего господина в чародействе и злых умыслах на царя, подвергнут был жестокой пытке. Сосланный в заточение князь скончался в дороге после перенесенных мук.

Столь же жестока оказалась участь, постигшая боярина Артемона Морозова, тоже ставшего жертвой своей челяди. Лекарь его и «карла Захарка» донесли, что господин их, запершись читал «черную книгу». И хотя никакого дурного умысла замечено в том не было, за само чтение «черной книги» Морозов отправлен был в ссылку, лишен боярского звания, а имение его отобрано было в казну.

Сколь бы драматичны ни были сами по себе эти эпизоды русской истории, в нашем повествовании они присутствуют лишь в той связи, что дают почувствовать, дают понять, сколь значительное место занимали колдовская практика и порча в тогдашней реальности. Это тот случай, когда о предмете возможно судить по реакции на него. Причем это была реакция не людей невежественных и неграмотных, а лиц, для своего времени весьма просвещенных, тех, в чьих руках находились судьбы государства и нации. За опасениями их и страхом стоял безусловно определенный опыт и знание о результатах такого рода колдовских действий и порчи. Мы видели, что реальность таких воздействий не отрицают, а пытаются понять исследователи и ученые наших дней.

Одной из мер, должных оградить первых людей государства от порчи и волшебства, считалась клятва на верность, которую полагалось давать при вступлении царя на престол. По такой крестоцеловальной записи дававшие клятву обещали царю, царице и их детям «никакого лиха не учинити, и зелья лихого и коренья не давати, и не испортити, да и людей своих с ведовством, да со всяким лихим зельем и кореньем не посылати, и ведунов и ведуний не добывати на государево лихо, и их государей на следу всяким ведовским мечтаниям не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не посылати и следу не вынимати.»

Эстафета страха

Все сказанное ранее об авторитарных системах, где безопасность вождя, предводителя, императора понималась как безопасность государства и самого народа, в полной – а вернее, в превосходной степени – приложимо к последнему периоду истории нашей страны, периоду осененному знаком серпа и молота. Отличие от прошлого заключалось не столько в возросшей беспощадности (ни Розыскной приказ, ни Тайная канцелярия особой снисходительностью не отличались), сколько в небывалой прежде секретности дел, связанных с тем предметом, о котором говорим мы здесь. Да и могло ли быть иначе? Могли ли вожди-материалисты, вожди марксистов-ленинцев признаться в своем тайном страхе перед неведомой силой, исходившей от людей по сути своей политически безграмотных, не понимавших законов классовой борьбы и тем самым пребывавших даже за гранью той реальности, в которой находились они сами.

Эту-то двоемысленноств, столь свойственную советской системе вообще, и призвана была скрывать та повышенная секретность, о которой говорю я. Именно в обстановке такой секретности и внезапности была проведена в стране операция по практически поголовному истреблению шаманов. Как представляется из того, что известно мне, задолго до того, как такое решение было принято в масштабе всей страны, особую тревогу по поводу шаманов проявляли партийные вожди национальных окраин. Ни милиция, ни ЧК и ни личная охрана не могли оградить их и их близких от бубна шамана, не могли защитить от проклятия и болезни, насланной им.

Поводов же к тому, чтобы заслужить все это, по мере того, как шло советское строительство, становилось все больше. Не потому ли по мере того, как на национальных окраинах усиливалась и обострялась война партийного аппарата со своим народом, одновременно и даже обгоняя этот процесс, усиливались и обострялись репрессии властей против шаманов? Окончательный удар был нанесен в год Большого Террора, когда шаманы были арестованы повсеместно от Белого моря до Тихого океана и следы их затерялись за колючей, проволокой ГУЛАГа.

Для народа же, восторженного по своей доверчивости в адрес властей, акция эта преподнесена была, как защита его же, народа, от религии и всякого суеверия. Нетрудно понять, если бы дело обстояло именно так, если бы акция эта была чисто идеологической, служители официальных религий подверглись бы ударам, никак не меньшим. Однако, этого, как известно, не было. Каким бы репрессиям, вместе с остальным народом ни подвергались священники, муллы или раввины, вопрос о поголовном их истреблении не стоял. А именно такая попытка предпринята была в отношении шаманов.

Ничем, кроме страха перед шаманами и сверхъестественными их способностями, нельзя объяснить столь беспощадные и крайние меры властей. Страх перед шаманами и, как защитная мера, попытки истребить их, не новы. Сибирская и южно-сибирская зоны, где бытует шаманство, оказались в сфере двух великих держав – России и Китая. Несмотря на все различие между ними, и та и другая администрация вели постоянную борьбу с шаманством, вплоть до сожжения самих шаманов. Позднее, правда, наместники центральной власти от сожжения шаманов перешли к сожжению только орудий их колдовства – бубна, костюма и прочих атрибутов колдовства.

В сталинские времена колдунов просто арестовывали и уничтожали. Любителей-самоучек, собиравших литературу по оккультизму, пытавшихся, возможно, даже делать что-то в меру своих сил, арестовывали также, едва о них становилось более или менее известно. Надо думать, существовали какие-то инструкции и тайные циркуляры, предписывавшие постоянно выявлять таких людей и изымать их. Такое, во всяком случае, складывается впечатление из известных мне рассказов. Официальное же обвинение в отношении этих людей, как и в отношении шаманов, было чисто идеологическим: распространение суеверий и мистики в противовес «единственно истинной» материалистической марксистской идеологии. За всем этим, как и в прежние времена, был страх носителей власти перед тем, что жертвами гибельного, вредоносного воздействия этих людей могут оказаться они сами.