Тайная власть. Незримая сила - Александр Горбовский.

Каково было людям, добиравшимся сюда, за тысячи километров, порой в последней надежде и на последние деньги? Но каково было и целителю при виде этой толпы страдающих и больных, помочь которым он был бессилен?

Мало кто из непричастных этому дару может понять, какой это крест.

– Когда мне нужно сказать близким, – говорит Корабельникова, – что человека, о котором пришли они узнать, нет в живых, произнести это мне почти так же тяжело, как им услышать мои слова. При этом есть еще пауза, когда я-то уже знаю тяжелую весть, а они еще нет, они еще надеются, ждут и смотрят на меня. И вот эту секундную, минутную паузу мне всякий раз нужно преодолеть. При этом просто сказать, что близкого человека нет, что нет и надежды, и оставить его в отчаянии и слезах нельзя. Я пытаюсь не то чтобы успокоить, а объяснить, что смерти нет. Люди обычно не готовы к этому. Но сделать это всегда удается. Уходит на это не десять и не двадцать минут. Мать за это время не успокоишь. Приходится говорить и час и два. И таких стрессовых, шоковых ситуаций бывает у меня по несколько на день.

Я присутствовал, когда Балашов, взглянув на фотографию, должен был сказать родственнице, что того, о ком пришла она спросить, нет в живых. И я видел, как тяжело было ему сообщить это.

– Когда мне приходится быть человеком, несущим плохую весть, – говорит он, – лишать кого-то пусть слабенькой, пусть призрачной, но надежды, это всегда омрачает мне день. Я много раз мысленно возвращаюсь к ситуации. Привыкнуть к этому невозможно. А говорить такое, к сожалению, приходится часто. Ведь ко мне и таким, как я, приходят, когда все шансы уже исчерпаны, остается лишь вера в чудо. Чудо же происходит так редко… И так получается, что именно я оказываюсь человеком, которому выпало нанести этой вере последний удар. Не могу передать, как это бывает тяжело.

Не легче приходится и целителю, когда он ясновидчески видит, что человеку, который с надеждой пришел к нему, ни он, ни кто другой ничем помочь не сможет. Правда, он не сообщает, понятно, несчастному того, что открылось ему. И этот груз, это бремя, которое собирается в нем и которое он должен носить в себе, день ото дня становится все больше.

Этот постоянный стресс, соседство с горем и злом и гибельные тупики духа, о котором бегло упомянул я, еще не самое печальное, не самое тяжкое, поджидающее избранника на пути, который он выбрал или который, скорее, сам избрал его.

Безусловно, те, кто приняли дар или лишь стоят перед таким выбором, понимают и чувствуют все это лучше, чем могли бы мы с вами. Не потому ли так упорно многие пытаются отказаться от шаманского дара? Не потому ли так избегают принять дар от умирающих колдунов и ведуний те, кого они часто и тщетно упрашивают сделать это?

Возможно, сам уход на тропы соблазнов, деградации, ослабления и, в конечном счете, потери дара есть неосознанная попытка таким, как бы косвенным образом, отречься от дара, снять, сбросить с себя бремя, которое оказалось превыше сил?

Могут сказать, что венец этот украшают не только шипы и тернии. Есть у него и цветы. Безусловно, это так. Это и «экстаз удачи», и восторг достижения, и удивление от беспредельности границ бытия, и радость, когда удается помочь кому-то.

Таким образом, ситуация эта, как и всякая, имеет как бы две стороны. При этом все темное: тяготы дара, опасности, соблазны – целиком достояние того, кто был удостоен его. Заслуга же – светлая сторона – лично к нему может быть отнесена весьма условно. Он лишь несет по жизни то, что было дано ему. И в этом есть справедливость и чистота. Так носителя некой вести не должно путать ни с самой вестью, ни с тем, кто его послал.

Подойдя к этой черте, однако, я вынужден остановиться. Потому что дальше идут вопросы о смысле и назначении дара. Какие силы стоят за ним? Почему выпал он на долю именно этого человека? Во имя чего, зачем вообще все это?

Одни полагают, что дар дается избранному ради того, чтобы он мог помогать людям. Другие – ради самого принявшего дар, как некий этап его собственного совершенства в цепи рождений. Третьи предлагают еще один, неведомо какой расклад, но, главное, как и другие, объясняют все до последней ниточки. Признаюсь, что построения эти не убеждают меня, и при всем желании я ничего не могу поделать с собой. Это вовсе не значит, будто у меня есть какая-то иная версия, убедительнее и лучше этих.

Разве знаю я или знает кто-то, почему в одном случае молния ударяет в дерево, а в другом – в человека? А знает ли кто-нибудь, почему идет дождь, а потом светит солнце? Почему незнакомые до этого мужчина и женщина встречают друг друга, открывая тем приход в мир новой жизни? Зачем вообще приходим мы сами в этот мир и куда уходим, покидая его? Я не ведаю всего этого и множества других вещей, о которых не могу, наверное, даже помыслить и которым не знаю слов. Значит ли это, что «автор хочет сказать…» Да, значит.

Сам я – одна из фигурок, стоящая у края доски, не различая лица Играющего и замечая временами лишь беглую тень от Его руки. Могу ли я, должно ли мне вести бессмысленные и лишние речи? Вот почему, подведя читателя к этой черте, я покидаю его.

Если же кто-то жаждет концепций или теорий, объясняющих то, о чем прочел он здесь, то я предоставляю ему самому искать их. Если, конечно, он захочет. Хотя лучше, гораздо лучше не делать этого.