Черт из тихого омута - Галина Романова

— Я напугал тебя, прости. Я хотел разбудить тебя осторожно, а ты испугалась. Прости меня, — и он потянулся к ней всем своим сильным телом. — Иди ко мне, милая.

Соне очень не хотелось идти к нему. Сейчас, в свете дня все происходящее приобрело для нее грубый, почти гротескный оттенок. Все казалось отвратительным. И его нагота, и его желание, которое без труда читалось в его глазах и судорожно сжатых губах.

— Нет! — Она вцепилась в его запястья и отчаянно затрясла головой. — Нет! Не надо!

— Почему?

— Я не хочу, понял? И не дави на меня! — Она почти кричала, хотя и понимала, что так нельзя, что ее истерия теперь уже вроде как и неуместна. — Всего и так слишком много… Не нужно…

— Хорошо. — Он какое-то время долгим напряженным взглядом смотрел на ее съежившуюся фигурку, потом повторил зло: — Хорошо, дорогая, как скажешь.

Он ушел. Сбросил с себя одеяло и пошел, нисколько не стесняясь собственной наготы, в ванную комнату. Наверное, проживание под одной крышей для Гены подразумевало под собой разгуливание по дому в чем мать родила. Для Сони же это явилось неприятной неожиданностью. А ну как он не станет и вовсе одеваться, что же ей тогда, глаза завязывать?

Она быстро натянула халат и заспешила на кухню. Надо было срочно занять себя чем-то, чтобы не сидеть в кровати и не ждать его возвращения. Вчерашний ужин оставил огромное поле для деятельности. Все осталось на столе — и продукты, и посуда. Разгребать и разгребать! Приготовит ему завтрак и отправит на службу. Он же не может бросить работу только из-за того, что сделал ей вчерашним вечером предложение! А вечером надо будет утащить его куда-нибудь из дома. Хотя бы просто на прогулку. Лишь бы не оставаться с ним один на один долгое время.

Соня металась по кухне, загромождая посудомоечную машину тарелками, подметала, сгребала салфетки, вытирала стол и при этом не забывала чутко прислушиваться к звукам воды в ванной. Хоть бы он догадался одеться…

Гена догадался, но не совсем. Все его одеяние ограничилось полотенцем, обернутым вокруг бедер.

— Тебе помочь? — спросил он запросто, возникая в проеме кухонной двери.

От его слов Соня дернулась, как от удара. Выпрямилась и какое-то время разглядывала его, замерев на полпути к мусорному ведру с веником и совком, полным мусора.

Гена стоял, широко расставив босые ноги. Легонько потряхивал головой, пытаясь стряхнуть с волос капли. Вода стекала по его покатым плечам и рельефным мышцам груди, оставляя влажные прозрачные бороздки на смуглой коже. Наверное, это должно было выглядеть достаточно эротично. И любая другая женщина, Стелка например, сочла бы показательные выступления влажного после душа самца очень возбуждающими, Соня же едва не заорала в голос.

«Может, я лесбиянка?! Господи, что же меня так воротит от одного его вида? Как же… Как же мне жить с ним всю оставшуюся жизнь!»

— Соня, Соня, — Гена догадливо ухмыльнулся. — Я не собираюсь на тебя набрасываться. Все будет так, как ты захочешь.

«И слава богу!» — чуть не проговорила Соня вслух, но вовремя остановилась и лишь спросила:

— Будешь завтракать?

— Кофе, если можно, — пробормотал он, чуть подумал и добавил: — Дорогая…

Покончив с уборкой, Соня сварила кофе. Разлила его по чашкам. Накрыла на стол и быстро села, чтобы не быть у него на виду. Слишком напряженным был его взгляд. Метаться по кухне под его огнем было то еще испытание!

Гена завтракал очень обстоятельно, одним кофе он не ограничился. Он брал белый хлеб. Мазал его маслом, сверху укладывал кусок сыра, затем накрывал его куском колбасы и еще раз хлебом. И вот такой многослойный бутерброд отправлял затем в рот.

— Круто, — не удержавшись, съехидничала Соня, аккуратно отщипывая крохотный кусочек печенья и запивая его маленьким глотком кофе. — Я так с утра не могу.

— Ну, дорогая, ты с утра много еще чего не можешь, — вроде как съязвил в ответ ее нареченный и, заметив, как она зарделась, подмигнул: — А я вот покушать люблю. Ты это учти.

— А что еще ты любишь? Кроме секса, я имею в виду, — и Соня снова покраснела.

— Ну… Так сразу я не могу сказать, — Гена взял третий по счету бутерброд, подлил себе еще кофе и задумчиво произнес: — Много чего люблю. Тебя вот люблю, например. Все, что связано с тобой, люблю. Ну, улыбка там, голос, походка и все такое… Как ты спишь, люблю.

— А как я сплю? — Ей вдруг стало интересно.

— Ты спишь… Красиво спишь, дорогая. Такое ощущение, что ты и не спишь вовсе, а играешь. Я потому и звал тебя по имени, думал, ты притворяешься.

— Еще чего! — фыркнула Соня. — Ну, с этим все более или менее понятно. А что ты еще любишь? Нет, сформулируем вопрос несколько иначе. Чего ты не любишь?

— Я? Больше всего я не люблю неясности, — быстро, словно ответ был готов заранее, произнес Гена и очень внимательно и еще более пристально посмотрел ей в глаза. — Когда происходящее кажется тебе нереальным, а кажущееся — необъяснимым. Когда очень четко улавливаешь фальшь и не знаешь, как это расценивать. Этого, дорогая, я не люблю больше всего.

Разговор сворачивал на опасную стезю. Он мог вылиться бог знает во что. Но Соню это вдруг заинтриговало, и она с деланым безразличием спросила:

— И в чем ты видишь фальшь, Гена?

— Во всем, что меня окружает сейчас.

— Вот так, значит! То ты любишь все, что меня окружает, то вдруг видишь в этом фальшь! — Соня делано всплеснула руками. — Как же тебя понимать?

— Я так не говорил, я сказал, что…

— Ты сказал — во всем, что тебя окружает. А все твое окружение в настоящий момент сводится к моему присутствию и моему дому. Так как тебя понимать? Это же явное противоречие! Нравится тебе или нет, но это так.

— Хм-м-м, — Гена как-то так свысока посмотрел на нее, аккуратно отставил от себя пустую чашку и проговорил: — Противоречие лишь в том, что, невзирая на ту фальшь, которую я чувствую в тебе, я не перестаю тебя любить. Тебя, милая! Со всеми твоими недомолвками, тайнами и еще бог знает с чем.

— Тайнами?! — Соня растерялась. — Какими тайнами? Не понимаю, о чем ты?

Гена поднялся из-за стола и подошел к ней. Потом поднял ее с места, совсем как в прошлый вечер, поставил перед собой. Ласково провел кончиками пальцев по ее щеке и мягко упрекнул:

— Вот опять врешь. А зачем, Соня?

— Я не вру! — Соня попыталась отпрянуть, но он вовремя среагировал, обнял ее за талию и привлек к себе. — Я не вру, пусти! Пусти, говорю, а то закричу!

— Считаешь это нормальным? Начнешь кричать, биться в моих руках. А зачем? Чтобы сбежались люди, так? Так. Прибегут. Взломают дверь. И что обнаружат? Почти голого мужчину в твоем доме и тебя, не совсем одетую. Начнут задавать вопросы — что это здесь происходит и как это обозвать? Что ты ответишь? Вот, скажешь, мужчина, за которого я как бы замуж собираюсь, смеет обнимать меня. Мерзавец!

Соня невольно улыбнулась. В самом деле, все представленное им выглядело по меньшей мере глупо. Орать, стало быть, ни к чему. Но и стоять вот так, в опасной близости от него, голого, — тоже мало прикола. К тому же очень уж интересный у них состоялся разговор. Куда-то он может их завести?..

Довел он их, как и полагается, до постели.

Соня еще пыталась оказать хоть и слабое, но все же сопротивление. Гена тоже вроде был не очень настойчив. Но все закончилось именно на тех же самых простынях, что и вечером накануне.

— Ты и в самом деле мерзавец, Гена! — без должного накала возмутилась Соня, поднимая взлохмаченную голову с подушки. — И чего ты ко мне вечно пристаешь?

— Я к тебе пристал? — он сыто хмыкнул. — Я к тебе не приставал, милая. Это ты пришла ко мне и попросила пожить с тобой какое-то время. Какое, интересно? Пока мама с папой не вернутся? Кстати, утром, пока ты спала, мама звонила.

— Что? — наплевав на собственный стыд, Соня прыгнула на него сверху и сильно стиснула его плечи. — И что ты ей сказал?! Отвечай сейчас же! Что ты ей сказал?

— Правду, милая. Правду и только правду. Я же сказал, что не терплю неясности, — Гена очень выразительно оглядел ее всю — от растрепавшихся локонов до согнутых в коленях ног — и со странным исступлением в голосе пробормотал: — Господи, какая же ты!.. С ума сойти можно! Как же я оказался прав!

— Прекрати немедленно на меня так смотреть! Что она ответила тебе? И какую правду ты ей рассказал? — Соня вцепилась в его волосы и больно дернула. — Убью!

— А способна? — как-то странно прищурился, незаметно выпростал из-под одеяла руки и по-хозяйски уложил их ей на бедра. — Ты способна, милая, убить? Ты же не знаешь, что это такое. Не знаешь, насколько это страшно. А кричишь — убью!.. Это страшно неприятно, поверь. Когда слышишь хруст костей. Почти такой, как при разделке курицы, только много громче. Когда мозги вперемешку с кровью летят тебе в лицо и ты ощущаешь на своей коже всю эту теплую слизь и никак не можешь смахнуть с себя… Нет, вижу по лицу, что ты на такое не способна. Ну, ну, ну, сиди так. Мне очень нравится такой ракурс…