Метель - Андрей Бондаренко

Раздевшись и аккуратно развесив одёжку на крючках, Петька запихал потенциально-опасные итальянские трусы – с завёрнутыми в них оптическими линзами – во внутренний карман ментика. Располагавшийся там ранее неработающий карманный фонарик он – на всякий случай – спрятал в светёлке (ещё до выхода в баню), за одним из сундуков, пользуясь тем обстоятельством, что Денис постоянно отвлекался на душевное общение с котом Аркадием.

Настойчиво и противно зачесалось под шеей. Пётр машинально тронул это место правой ладонью и тут же испуганно отдёрнул руку:

– Что ещё за чёрт? Хрень очередная! Какое-то – совершенно незнакомое – утолщение…. Шрам, что ли? Проклятый двойной подбородок и дурацкие усы! Мешают рассмотреть толком….

Промучившись минуты три-четыре, он пришёл к неутешительному выводу:

– По груди, начиная с точки, где встречаются ключицы, вниз змеится светло-зелёный, многократно изломанный шрам. Длиной сантиметров восемь-десять, может, и немногим больше. Совершенно не болит, такое впечатление, что уже окончательно зажил (поэтому и чешется), то есть, полностью зарубцевался. Наверное, это след, оставленный зимней молнией, которая меня шандарахнула ночью…. Получается, что я теперь стал родственником Гарри Потера? Так сказать, его молочным, то есть, электрическим братом? Да, чудны дела твои, Господи!

Тяжело вздохнув и трижды перекрестившись, Петька прошёл в мыльню-парильню.

Здесь тоже – к его удивлению – было просторно, общая площадь составляла более тридцати пяти метров квадратных, а высота потолков – метра три с половиной. Стены и пол – как и в предбаннике – были оббиты осиновыми досками. Чем был обшит потолок, было не разобрать – по причине толстого слоя сажи и копоти.

«Странно это, я был железобетонно уверен, что бани в девятнадцатом веке были маленькими, низенькими, крошечными», – отметился очередным замечанием внутренний голос. – «А здесь – натуральные хоромы! Правда – без линз – видно не очень, в трёх-четырёх метрах всё уже слегка расплывается, словно в утренней туманной дымке…».

Непривычно-длинная печь разделяла (естественно, условно) помещение на два профильных отделения: парильное и мытное. В парильном – у дальней стены – были обустроены просторные, четырёхступенчатые (четырёхуровневые?) полки (с ударением на последнем слоге), покрытые войлоком. На отдельно-стоящей просторной скамье размещались деревянные тазики-шайки с замоченными в них берёзовыми и дубовыми вениками, деревянное ведёрко с кипятком, медный черпачок на длинной ручке, несколько керамических и стеклянных флаконов. Мытное же отделение было оборудовано практически по стандартам двадцать первого века: скамейки с деревянными и медными тазиками-ковшиками, разнообразные мочалки, на отдельной полочке – разноцветные куски мыла. В тело же самой печи был вмурован большой, литров на восемьдесят, бронзовый котёл, в котором – под круглой деревянной крышкой – лениво и сонно побулькивала вода. В широкой печной трубе – со стороны парильного отделения – имелась металлическая дверца. Из щелей – между дверцей и кирпичами трубы – исходило ярко-алое свечение.

«Наверное, там находится каменка, куда и надо поддавать кипяток», – близоруко щурясь, предположил Пётр. – «Кстати, не смотря на то, что вода в бронзовом котле продолжает кипеть, особо повышенной влажности не ощущается. Очевидно, здесь предусмотрена хорошо продуманная система вентиляции…. Вот ещё одна странность. Баня, вроде бы, топится «по-черному», но наличествует и кирпичная труба. В чём тут дело? Очевидно, топка, проходящая под вмурованным в печь котлом, такая длинная, что печная тяга, просто-напросто, не справляется со своими обязанностями. Вот, часть дыма (примерно одна треть?) и выходит наружу через зев топки, который даже не оборудован дверцей…».

– Эй, Пьер, дружище! Что ты там топчешься-рассматриваешь, словно сонный медведь, который случайно забрел на пасеку и никак не может решить, с какой пчелиной колоды ему начинать трапезу? Щуришься как-то странно…. Никогда не видел русской бани? – обратился к нему с верхнего полка Давыдов. – Надевай на голову колпак – вон, лежит на скамье, рядом с шайками – и полезай ко мне. Сейчас будем поддавать, – привстав, чугунной кочергой ловко отвёл в сторону дверцу каменки.

– Денис, а тут ещё рукавицы лежат, – сообщил Петька, напяливая на голову бесформенную войлочную шапку и зачарованно наблюдая за тёмно-малиновыми камнями, над которыми безостановочно взлетали-таяли крохотные оранжевые искорки. – Захватить их с собой?

– Пока не надо. Вот, когда дело дойдёт до веников – тогда….

Пётр, кряхтя, крякая и морщась, неуклюже забрался на верхнюю ступень полка, присел, прислонившись спиной к стене, и тут же отодвинулся – доски оказались очень горячими.

– Ничего, сейчас поддам парку, влага постепенно осядет на доски, тогда они не так будут обжигать, – пообещал Денис, на голове которого тоже красовался мятый войлочный колпак.

Давыдов спустился на первую ступеньку (на первый уровень?), медным ковшиком на очень длинной ручке зачерпнул светло-зелёной жидкости из тазика, стоящего на полу, примерился, коротко размахнулся и резко метнул – через распахнутую дверцу – жидкость на тёмно-малиновые камни.

Через мгновение раздалось громкое и очень длинное: – «П-ф-ф-ф-ф-ф!», и всё вокруг заполнилось нестерпимо-горячим, туманно-прозрачным паром.

Тело болезненно обожгло, Петька непроизвольно сгорбился, втянув голову в плечи и старательно прикрыв лицо ладонями.

«Словно бы весь организм – снаружи, раз и навсегда – сморщился и скукожился», – жалобно заныл внутренний голос. – «Жжёт везде и всюду, даже пятки, такое впечатление, горят. Бежать надо отсюда – срочно, без оглядки и со всех ног…».

– Терпи, братец, терпи! – откуда-то сбоку настойчиво подбадривал голос Давыдова. – Скоро полегчает, привыкнешь постепенно…

Действительно, минуты через полторы-две жар немного ослаб, и Пётр даже смог отнять ладони от лица. Туманная дымка постепенно рассеивалась, приятно пахло мятой, земляникой и – совсем чуть-чуть – еловой хвоёй. Присмотревшись, он с удивлением обнаружил, что всё его тело – от макушки до пяток – покрыто крупными каплями.

«Неужели, я так быстро вспотел?», – подумалось. – «Или это – обыкновенный конденсат? То есть, горячий водяной пар оседает на моём – гораздо более прохладном – теле? Примерно по тому же принципу-механизму, который присутствует и при образовании утренней летней росы, и зимнего инея? А, скорее всего, и то, и другое: конденсат смешивается с потом, а пот, соответственно, с конденсатом…».

– Сейчас поддам ещё разочек! – пообещал Денис.