Пророчество о сёстрах - Мишель Цинк

Глаза мадам Беррье туманятся от удивления.

— Mais, non![2] Никто другой не бывает отмечен этим знаком, совсем-совсем никто. Эта отметина обозначает, что ваша подруга — Врата, и не просто Врата, а Ангел — единственные Врата, способные призвать Самуила. Единственные Врата, обладающие выбором: привести Зверя в наш мир или уничтожить раз и навсегда.

— Но… Лия?.. — Соня поворачивается ко мне, умоляя о правде — о той правде, что мне совсем не хотелось бы ей говорить. — Все так и есть? Неужели?

Я разглядываю сложенные на коленях руки так, точно в них лежит ответ на вопрос Сони. Однако лишь я владею тем ответом, что она должна получить. Подняв голову и встретившись с ней взглядом, я киваю.

— Да. — Сил хватает только шептать. — Я не успела тебе сказать. Я сама узнала только прошлой ночью, а что я еще и Ангел Хаоса — так и вообще не знала до этой самой минуты.

Мадам Беррье в ужасе. Она устремляет взгляд на меня, и я вижу, что глаза у нее стали такими черными, что почти лишены цвета.

— Вы не осознавали своего места в пророчестве? Ваша мать не учит вас ничему, что связано с пророчеством и вашей ролью в нем? Она же сама когда-то играла в нем важную роль!

Соня рядом со мной бормочет — тихо, бесстрастно, точно просто думая вслух:

— Мадам, ее мать скончалась, когда она была совсем еще ребенком. И отец тоже, недавно.

Глаза пожилой гадалки расширяются, во взгляде читается жалость.

— А, тогда это все объясняет, ибо старшим и более мудрым сестрам пророчества надлежит наставлять своих дочерей и заботиться о том, чтобы они знали все, что должны о нем знать. Так ваш батюшка тоже умер, совсем недавно? — Голос ее тих и вкрадчив, она словно бы спрашивает у себя самой, а не у меня. — Так-так. Ну что же. Теперь вы утратили защиту. Утратили завесу.

В памяти у меня сами собой возникают, плывут пеленой тумана слова из книги: «…огражденный лишь завесой, что тоньше паутинки».

— Завесу? — взволнованно спрашиваю я.

Мадам Беррье наконец теряет терпение и вскидывает обе руки в воздух, точно признавая свое поражение.

— Вы столкнулись лицом к лицу с пророчеством, ничего не зная о нем? Как вы пойдете в бой, если не знаете врага? Не знаете, каким оружием можете воспользоваться? — Она глубоко вздыхает. — Предсказано, что Ангелу будет дан защитник. Земной, но все же. Иначе Ангел был бы совершенно беспомощен, и Самуил нашел бы путь сюда прежде, чем та, что избрана на роль Ангела, успела бы вырасти и научиться управлять своей силой. Прежде чем она бы доросла до возраста, когда может сделать выбор. А ведь, дорогая моя, еще с начала времен сказано, что выбор есть у каждого. Защитная завеса дает Ангелу возможность подрасти и сделать выбор. Пока защитник жив, Зверь не может явиться за вами. Когда умер ваш батюшка, милая моя девочка?

— П-примерно… примерно две недели назад.

— А были ли обстоятельства его смерти… необычными?

— Да. — Я снова могу лишь шептать.

Гадалка промокает уголки рта салфеткой.

— Мне очень, очень жаль. Пророчество — тяжкая ноша даже для самых сведущих и подготовленных сестер. Для столь же непросвещенной, как вы… для исполняющей вашу роль… это, должно быть, и вовсе не по силам. Я постараюсь поведать вам все, что возможно. Давайте начнем с вашего отца. С его смерти.

При воспоминании об отце горло у меня сжимается.

— А какое отношение это имеет к пророчеству?

— Самое прямое, — просто отвечает мадам Беррье. — Души много веков ждут возможности вернуться в наш мир. Вы — их Ангел, вы наделены силой способствовать их возвращению или навеки изгнать. Уж не сомневайтесь: они ни перед чем не остановятся, лишь бы заполучить вас.

Мне хочется засмеяться от нелепости подобного предположения. А потом я вспоминаю, каким было лицо отца, когда его нашли мертвым. Эти широко распахнутые глаза… незнакомая гримаса на лице — слишком испуганном, чужом, не его. Мысли обо всем этом переполняют меня всепоглощающей грустью, быстро перерастающей во что-то вроде гнева и недоверия — которое не имеет ничего общего с неверием.

И когда наконец я перевожу взгляд на мадам Беррье, мои слова уже не вопрос, а чистая правда.

— Его убили падшие души. Он погиб из-за меня.

Она печально качает головой.

— Мисс Милторп, вы не должны чувствовать ответственность за его смерть. Ни один защитник не может стать завесой против собственной воли, не желая того. Чтобы принять эту роль, он должен был очень любить вас. Он тоже сделал свой выбор. — Голос мадам Беррье ласков и нежен, как голос матери. — Удивительно, как это они не добрались до него гораздо раньше. Чтобы противостоять им так долго… да, он должен был быть очень сильным человеком, человеком, твердо намеренным защищать вас до последнего.

Я качаю головой, пытаясь осознать всю правду о смерти отца.

— Но он не странствовал по Равнине. Он никогда не рассказывал мне ни о чем таком — а если бы знал, непременно рассказал бы.

Мадам Беррье несколько мгновений обдумывает мои слова, а затем коротко кивает.

— Возможно. Но, дитя мое, падшие души хитры, а Самуил неизмеримо хитрее их. Возможно, они заманили вашего отца туда чем-то, что было для него очень-очень важно. Чем-то, что он горячо любил.

На этих словах перед мысленным взором у меня вспыхивает образ Темной комнаты.

И я знаю. Знаю, чем именно они заманили его в странствие.

— Моей матерью.

15

Когда мадам Беррье снова начинает говорить, в голосе ее нет ни следа удивления, а вопрос звучит скорее утверждением.

— Разве не поддался бы он на зов, сулящий возможность увидеть ее лицо, услышать ее голос? Особенно, если он тревожился за свою дочь, за ее роль в пророчестве, о котором мало кто из мужчин вообще слышал, а тех, что поверили в него, и того меньше?

Я снова вижу дверь Темной комнаты в день смерти моего отца. Вспоминаю, как в слабом утреннем свете сочился из заброшенных покоев леденящий воздух.

Темная комната. Спальня моей матери.

Я вспоминаю свои странствия — как легко, без малейших усилий я соскальзывала в них, не ведая, что они — неизмеримо больше, чем просто сны.

— Не знаю, — бормочу я. — Он не понимал, что странствует. Не знал, что уязвим и беззащитен пред духами Иномирий.

Ясновидящая кивает.

— Довольно легко ответить на призыв духов, думая, что ты просто спишь, а у падших душ имелись все причины разобщить душу вашего отца с телом, обречь его на скитания по Иномирьям.

От одной мысли об этом во мне поднимается такая волна боли, что я едва в состоянии выдержать ее натиск.