Бог войны - Дэвид Вебер

полдюжины других, едва ли менее жестоких ран, и во всех них было что-то неправильное. Боевые кони исцелялись почти так же быстро, как градани, но эти глубокие, зловещие раны все еще сочились. Их выделения покрыли коркой ее лохматую зимнюю шерсть, и с того места, где стоял Базел, он мог уловить вонь разложения даже сквозь обычные запахи конюшни, окружавшие его. Голова раненой кобылки поникла, и ее дыхание было затруднено, но ее внешние повреждения, какими бы тяжелыми они ни были, были менее смертельными, чем раны, которые не мог увидеть физический глаз.

Базел почувствовал, как напрягся каждый мускул, когда его зрение изменилось. Это был аспект его статуса защитника, к которому ему еще предстояло полностью привыкнуть, и его челюсти сжались, когда он, казалось, внезапно обнаружил, что может заглянуть внутрь тела кобылки. Он мог "видеть" мощные мышцы, сухожилия и кости, легкие и могучее сердце...

И мерзкое зеленое загрязнение медленно, очень медленно распространяется по каждой вене и артерии в ее теле. Он знал, что любое меньшее существо уже пало бы от проникающего яда, и даже кобылка быстро увядала.

Тошнота подкатила глубоко к его животу, когда явное зло ползучей заразы захлестнуло его. Потребовалось мучительное физическое усилие, чтобы оторвать от нее глаза и обратить тот же пронизывающий взгляд на выживших жеребят.

Базел Бахнаксон хрюкнул, как будто кто-то только что ударил его в живот. Жеребята были менее изодраны, чем взрослые, которые сражались, чтобы защитить их, но они также были моложе и меньше ростом, с меньшей устойчивостью к яду, распространяющемуся из полученных ими ран. Базел понял, что это яд, который ни один конский лекарь, ни один физический целитель, возможно, не смогли бы увидеть или распознать.

- Я думал, ты сказал, что всего было восемь жеребят, - сказал он Элфару, и даже для его собственного уха его глубокий голос прозвучал резко.

- Было, милорд защитник, - мрачно сказал лорд Идингас, прежде чем Элфар смог ответить. - Вчера мы потеряли самого израненного из них, жеребенка не старше восьми месяцев. - Лорд-правитель покачал головой, его лицо посерело. - Мы не должны были потерять его, милорд. Лошадь с такими ранами, да, но не скакуна. Только не скакуна.

- Он прав, - сказал другой голос справа от Базела, и Конокрад повернулся к говорившему. Это был молодой человек, которому еще не перевалило за двадцать, чье лицо и каштановые волосы выдавали его происхождение. И чьи глаза были жесткими и враждебными, когда они встретились с глазами Базела.

- Принц Базел, это мой сын, Ханал, - сказал лорд Идингас.

В отличие от своего отца и оруженосцев, охранявших конюшню, Ханал был без оружия и не в доспехах. Вместо этого на нем был халат, испещренный старыми пятнами крови - а некоторые были и не очень старыми, - и его молодое лицо было изможденным.

- Ханал - один из наших лучших конских лекарей, - продолжил Идингас. - Он урвал часок или около того сна здесь и там, но отказался покидать конюшню с тех пор, как они вернулись.

- И это сделано для блага самого Фробуса! - Ханал наполовину сплюнул. Его большие, на вид умелые руки сжались в кулаки по бокам, и он повернулся, чтобы посмотреть на явно терпящих неудачу скакунов глазами, в которых отчаяние наконец-то подавило отчаянную решимость. - Мы теряем их, отец. Мы теряем их всех.

Его голос дрогнул на последнем слове, и он отвернулся, вытирая лицо ладонью. Базел почти ощутил вкус своего унижения от проявления "слабости", и, даже не думая об этом, он протянул руку и положил ее на плечо молодого человека.

- Не прикасайся ко мне, градани! - Ханал вырвался из контакта, развернувшись лицом к Базелу, и его глаза вспыхнули огнем.

- Ханал! - резко сказал его отец.

- Нет, отец. - Ханал не отводил взгляда от Базела, и его голос был ледяным. - Вы лорд-правитель Уорм-Спрингс. Вы можете предоставить права гостя любому, кого выберете. Включая градани, который утверждает, что является защитником Томанака. Это ваше право и прерогатива, и я буду повиноваться вашему слову в этом. Но я не позволю, чтобы Конокрад, будь он хоть десять раз защитником, прикасался ко мне, гладил и баловал себя!

- Ханал, - строго сказал Идингас, - ты извинишься перед...

- Пусть будет так, милорд, - тихо сказал Базел. Идингас посмотрел на него, и Базел поднял сложенную чашечкой ладонь, как будто наливая из нее что-то. - Я не имел права прикасаться к чему-либо или предлагать что-либо без разрешения лорда Ханала. И любой человек, который довел себя до такого состояния, как на равнине Пайкстафф, где находится ваш сын, в конце концов, заслуживает права высказывать свое мнение. Иначе я не буду честен ни с одним мужчиной, как бы мало мне ни нравилось то, что он говорит.

Идингас был на грани того, чтобы сказать что-то еще, но Базел покачал головой, и лорд-правитель стиснул зубы, чтобы избежать дальнейших упреков.

- Итак, лорд Ханал, - продолжил Базел, поворачиваясь обратно к молодому человеку и говоря голосом, который был настолько ровным и бесстрастным, насколько он мог это сделать, - я думаю, ваш отец сказал, как вчера умер жеребенок?

- Да, - коротко ответил Ханал, его тон был резким, как будто он не совсем знал, что делать с реакцией Базела на его собственный гнев.

- И что вы сделали с его телом?

- Мы похоронили его, конечно! - рявкнул Ханал. - Почему, градани? Ты хотел...

Он вовремя остановился, но слова, которые он не произнес, повисли в конюшне, и лицо его отца побелело от шока, а затем побагровело от ярости. Его рука дернулась в сторону, как будто он хотел дать сыну пощечину, и на этот раз даже выражение лица Базела напряглось.

- Нет, - пророкотал он голосом, который тек, как магма по льду, его уши прижались. - Нет, милорд. У меня нет желания есть такое, хотя признаю, если на меня надавят, что есть некоторые, которые заставляют меня вспомнить, почему мой народ изначально заслужил прозвище "Конокрад". Вы окажете мне услугу, если больше не будете предлагать ничего подобного.

Ханал начал горячо отвечать, но затем он посмотрел прямо в глаза Базелу, и то, что он увидел там, было ведром ледяной воды в топке его ярости. Базел больше ничего не сказал, не сделал ни малейшего враждебного жеста, и все же Ханал, который, каким бы несдержанным и измученным он