Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

господин де Керкадью. В глазах Алины засветилась нежность, а ее дядя продолжал добродушно подшучивать над Андре-Луи: — Ты полагаешь, что господину де Жокуру, перед тем, как он вошел в это святилище, следовало снять башмаки?

— Я предпочел бы, чтобы он просто держался подальше. Господин де Жокур — возлюбленный госпожи де Бальби, любовницы Месье. Не знаю, каковы в силу данного обстоятельства отношения этих господ, но, думаю, их рога вполне могли бы стать украшением этой стены. — И он махнул рукой в сторону глядевших на них рогатых оленьих голов.

Сеньор де Гаврийяк переменил положение в кресле.

— Тебе стоило бы выказывать моей племяннице хотя бы половину той почтительности, которой ты требуешь от других, — произнес он и сурово добавил: — Ты опустился до дурно пахнущих сплетен!

— Опустился? Нет нужды опускаться — эти сплетни и так бьют в самые ноздри.

Невинная Алина, наконец понявшая его намек, покраснела и отвела взгляд. Андре-Луи меж тем продолжал развивать тему:

— Госпожа де Бальби — фрейлина ее высочества. А теперь, сударь, эту честь оказали вашей племяннице и моей будущей жене.

— Боже! — воскликнул господин де Керкадью. — На что ты намекаешь? Это чудовищно!

— Согласен с вами, сударь. Это чудовищно. Вам остается только спросить себя, можно ли считать это дурное подобие королевского двора подходящим окружением для вашей племянницы.

— Это было бы невозможно — если бы я тебе поверил.

— Вы мне не верите? — Андре-Луи выглядел удивленным. — А собственным глазам и ушам? Вспомните, как эти люди приняли вчера сообщенные мною новости. Известия, которые должны были вызвать бурю, подняли только легкую рябь на поверхности этого болота.

— Воспитанные люди не выставляют свои чувства напоказ.

— Но они по крайней мере воспринимают сказанное всерьез. Вы заметили в них что-либо подобное, когда миновал их первый испуг? А вы, Алина? — Не дав ей времени ответить, он продолжал: — Месье некоторое время занимал вас беседой — полагаю, дольше, чем это могло понравиться госпоже де Бальби…

— Андре! Что ты такое говоришь? Это возмутительно!

— Отвратительно! — подхватил ее дядюшка.

— Я только хотел спросить, о чем с вами разговаривал принц? Об ужасах прошедшей недели? О судьбе короля, своего брата?

— Нет.

— Тогда о чем же? О чем?

— Я толком не запомнила. Он говорил о… Ах, да ни о чем. Принц был очень любезен, пожалуй, даже льстив… Он говорил… О чем говорит галантный кавалер, беседуя с дамой? Обо всяких пустяках. Кажется, так и было.

— Вам кажется! — мрачно повторил Андре-Луи. Скулы и нос по-волчьи выдавались на его узком лице. — Вы дама и не раз вступали в беседу с галантными кавалерами. Они вели себя так же?

— Ну… приблизительно. Андре, что у вас на уме?

— Да, во имя всего святого — что? — рявкнул господин де Керкадью.

— Ничего. Просто я считаю, что в такое время Месье мог бы найти и другие занятия, нежели галантные беседы с дамами.

— Вы выводите меня из терпения, — не выдержал господин де Керкадью. — Когда первое потрясение от услышанного прошло, его высочество успокоился. Да и о чем ему тревожиться? Через месяц союзники войдут в Париж и освободят его величество.

— Если до того эта провокация не вызовет возмущение народа и народ не убьет Людовика. Вот о чем следовало бы тревожиться его брату. Как бы то ни было, я считаю, что Алина не должна принимать лестное предложение оказаться в кругу придворных дам, включающем госпожу де Бальби.

— Но, ради бога, Андре! — вскричал сеньор де Гаврийяк. — Как мы можем отказаться? Ведь это не предложение, это назначение.

— Ее высочество не королева. Пока.

— Здесь она на положении королевы. Месье — регент de posse,[407] а вскоре может стать им и de facto.[408]

— Значит… — медленно, запинаясь, выговорил Андре, — значит, вы не откажетесь от этого назначения?

Алина грустно посмотрела на него, но ничего не сказала. Андре резко поднялся и снова подошел к окну. Став возле него, он подавленно глядел на заунывный дождь и барабанил пальцами по раме. Де Керкадью, хмурый и раздосадованный, хотел было что-то сказать, но Алина жестом остановила его.

Она встала, подошла к Андре-Луи, обвила его шею затянутой в кисею рукой и, притянув к себе его голову, прижалась к нему щекой.

— Андре! Ну почему ты иногда такой глупый? Неужели ты ревнуешь меня к Месье? Это же нелепо!

Ощутив ее ласку, Андре-Луи смягчился. Их помолвка состоялась всего неделю назад, и каждое ее прикосновение, благодаря новизне и остроте чувств, казалось ему упоительным.

— Моя дорогая, ты так много для меня значишь, что я постоянно за тебя боюсь. Меня пугает этот двор, где испорченность стала едва ли не предметом гордости, и то, какое влияние он может оказать на твою жизнь.

— Но я и раньше жила при дворе, — напомнила ему Алина.

— То было в Версале, но здешний двор не Версаль, хотя и притворяется им изо всех сил.

— А мне ты уже не веришь?

— Ах, что ты! Конечно, я тебе верю!

— Тогда в чем же дело?

Андре-Луи, хмурясь, пытался найти слова, способные выразить то, что он чувствовал, но так и не сумел.

— Не знаю, — признался он. — Наверное, любовь превратила меня в перепуганного глупца.

— В таком случае оставайся им подольше, — со смехом сказала Алина и поцелуем в щеку положила конец спору.

В тот же день мадемуазель де Керкадью приступила к своим почетным обязанностям, и, когда господин де Керкадью с крестником, прибыв в Шенборнлуст, смешались с толпой придворных в той же бело-золотой приемной зале, Алина, очаровательное видение в кораллового цвета тафте с серебряной тесьмой, рассказала им о любезном приеме, который оказала ей графиня Прованская, и о снисходительности Месье.

— Между прочим, Андре, он расспрашивал меня о тебе.

— Обо мне? — насторожился Андре-Луи.

— Ты вчера возбудил его любопытство. Он спросил, какие отношения нас связывают. Я рассказала о нашей помолвке. Он, кажется, удивился, и тогда я поведала ему твою историю: как ты когда-то представлял своего крестного в Генеральных штатах Бретани и проявил себя там как самый блестящий защитник дворянства; как убийство твоего друга, Филиппа де Вильморена, склонило тебя на сторону революционеров; как в конце концов ты пожертвовал своими убеждениями и своим положением ради нашего спасения и вывез нас из Франции. Он выслушал все это с большой благосклонностью, Андре.

— Это он так сказал?

Алина кивнула.

— Он сказал, что ты ведешь себя решительно и он считает тебя храбрым и упорным.

— Он хотел сказать, что я дерзок и не знаю своего места.

— Андре! — с упреком произнесла Алина.

— И он прав. Я действительно