Извек - Вадим Кондратьев

Скакал до полудня, пока далеко впереди не показалось дымное марево становых костров. Оба скакуна уже роняли пену, но вид становища придал всаднику силы и Аман-Гельтулей хлестнул коня сильней. Скоро, от россыпи шатров поползли чёрные точки с пыльными хвостами — навстречу мчались телохранители Радмана. Расстояние быстро сокращалось. Конь начал хрипеть, когда удалось разглядеть встречавших. Гельтулей, еле держась в седле, махнул рукой. Всадники на ходу развернулись и, образовав полукруг, понеслись вслед.

До роскошного шатра хана оставалось не больше броска копья, когда запалившийся конь пал. Аман сильно ударился о конскую шею и закувыркался по земле. Скакуна десятника Салмана развернуло тяжестью павшего собрата. Он со всего ходу перекувырнулся через голову, мощно грохнулся на спину и, в агонии, начал сечь копытами воздух.

Аман-Гельтулей остановился в глубокой пыли, потеряв всякое понятие где верх, где низ. Красные белки глаз беспорядочно блуждали, разбитый нос и глубокие ссадины чернили пыль частыми каплями крови. Шевелился нелепо, руки то махали невпопад, то черпали высохшую и перемолотую копытами землю.

На шум и крики показался хан. Небрежно отбросив тяжёлый полог шатра, шагнул к телохранителям и остановился, глядя на единственного уцелевшего лазутчика. Власть и смерть теснились в раскосых глазах Радмана. Хан молчал, терпеливо разглядывал, как еле живой Гельтулей барахтается в пыли. Наконец губы хана разомкнулись.

— Поднимите!

Подскочили двое, вздёрнули тело на ноги, подняли мотающуюся голову. Третий догадливо плеснул в лицо водой. Хан шагнул ближе, упёрся взглядом в мутные глаза. Когда зрачки Гельтулея перестали блуждать, прозвучал короткий, как удар ножа, вопрос:

— Почему один?

Из пересохшего горла Амана вырвался каркающий звук. Степняк поперхнулся, болезненно морщась проглотил вязкий пыльный ком в горле и с трудом прохрипел:

— Иблис… Все убиты… Иблис вселился в уруса… Ночью убил всех…

— Иблис? — улыбнулся молодой хан. — Почему тебя не убил?

— Подумал, что убил… Аллах помог… не дал умереть.

Радман покачал головой, губы растянулись в недоверчивой усмешке. Не сводя взгляда с Гельтулея, коротко распорядился:

— К лекарю! К вечеру должен быть жив и говорить со светлым умом.

Телохранители в мгновение ока подхватили лазутчика и бегом сорвались с места.

Хан медленно развернулся и скрылся за пологом шатра. Его ждало более важное и приятное дело: юная пленница, выбранная из пригнанных недавно полонян. Именно она должна принести хану потомка, который прославит род Радмана в веках. Это предсказано звёздами, а звёзды никогда не ошибаются. Так сказал мудрейший Илюмджин-Ота.

Оказавшись в полумраке шатра, Радман быстро забыл о вернувшемся Аман-Гельтулее. Он видел лишь широко раскрытые глаза избранницы звёзд. Едва рука хана коснулась пряжки расшитого золотом пояса, как наложницы, приставленные следить за дорогой добычей, понятливо упорхнули прочь. Заметив, что полонянка сжала зубы и обречённо закрыла глаза, Радман улыбнулся, вспомнил пословицу, услышанную в русском плену.

— Стерпится и слюбится! — негромко бросил он и, по-хозяйски, шагнул к дрожащей пленнице…

…Когда, после долгих утех, вышел из шатра, солнце у окоёма уже смялось, будто кусок теста, замешанного на огне и крови. Радман глянул на догорающее небо и неспешно направился к шатру лекаря. Следом двинулись двое телохранителей, не спускавших с него глаз даже в становище. Только полог шатра мог отрезать Радмана от охранников, но когда хан находился в шатре, к двоим у входа присоединялись ещё шестеро, окружая шатёр со всех сторон.

Радман не спешил, ступал расправив плечи, с удовольствием вдыхая прохладный вечерний воздух. Лёгкое утомление после приятных трудов только улучшало настроение. Великое дело сделано! Теперь невольницы не спустят глаз с матери будущего хана. Плод вызреет во чреве, любая прихоть которого будет исполняться молниеносно и беспрекословно. А по весне родится наследник, и родится он сильным и крепким. Радман уже представлял, как будет учить сына ездить на коне, владеть изогнутым, как серп луны, клинком и пускать в цель калёные стрелы. О, это будет великий воин…

Приятные мечты тешили душу Радмана и, когда он ступил в шатёр лекаря, от утреннего раздражения не осталось и следа. У старца царил вечный полумрак. На серединном шесте потрескивали два факела, роняя на утоптанную землю редкие чадящие капли. Пахло гарью и конскими шкурами.

Навстречу поднялся Илюмджин-Ота, седой, иссушенный временем старик, лечивший раны ещё отцу Радмана и собственными глазами видевший пленение великого Кури. Встретив вопросительный взгляд молодого хана, старец простёр тощую руку в сторону, где на ворохе шкур лежал Гельтулей. Ссадины и кровоподтёки делали лицо чёрным, но пыль и засохшая кровь были заботливо смыты. Услышав шорох ног, Аман открыл глаза и, зажмурившись от разрывающей голову боли, приподнялся на локте.

Радман жестом приказал не подниматься и Илюмджин, тряся куцей бородой, вновь уложил больного. Хан шагнул ближе, опустился на корточки.

— Говори! Всё! Медленно! Мы не торопимся.

За спиной хана нависли фигуры охранников. Две пары глаз придавили Аман-Гельтулея к лежанке. Он качнул головой, что понял и снова скорчился от боли.

— Просто говори! — повторил хан, принимая из рук лекаря пиалу с отваром трав. Отхлебнул, замер, вслушиваясь в слабый голос лазутчика.

— Мы встали на ночь, — начал Гельтулей. — В трёх днях пути отсюда. Я вышёл в дозор на восход. Всё было тихо, никого не видно и не слышно. Только шорох травы и крики ночных птиц. Потом темнота вдруг собралась в комок и ударила.

Хан двинул бровью, но перебивать не стал, лишь перевёл взгляд на стоящего рядом лекаря. Тот смотрел бесстрастно, будто бы говоря, что встречал вещи и поудивительней.

— Потом, — продолжал Гельтулей. — Настало утро. Каймет был рядом, уже мёртвый. Я подошёл к костру, там пусто. Все лежали в стороне. Я видел следы, видел всех убитых. Так можно порубить ягнят, очень острой саблей и только выпив очень много росского мёду. Но наш десяток не ягнята… И десятник Салман не ягнёнок.

Аман-Гельтулей перевёл дух, преданно глядя на хана. Тот серьёзно кивнул, одобряя последние слова лазутчика. Гельтулей прикрыл глаза, заново вспоминая увиденное.

— Ни один не спасся. Никого сами не успели ударить или ранить — на клинках ни следа. Салман просто разрублен пополам. Сабля в руке сломана как ветка, а ведь Салман своим дамасском шлемы разрубал. Остальные — по траве кусками раскиданы. У Басая кольчуга арабская, любой меч скользил, не спасла. Я такого ни разу не видел. Человек так не может. Иблис только. Человек — нет.