Дети Грозы - Тиа Атрейдес

Наблюдение за ничтожествами Рональду надоело, и он бросил выразительный взгляд в сторону хозяйки дома, беседовавшей с такими же перезрелыми матронами и их пустоголовыми дочерьми. Графина вздрогнула и тут же, позабыв и о гостях, и об этикете, помчалась обрадовать супруга. Похвальное рвение.

Запыхавшихся от волнения графа с графиней Рональд оделил любезной улыбкой. Ламбрук расцвел: сам Придворный маг изволил почтить визитом и беседой! Пустые, никчемные мысли брызгали во все стороны, вызывая желание брезгливо отряхнуться. Тщеславие, удел глупцов, слишком слабых, чтобы бороться за что-то посущественней иллюзий, слишком мелочных, чтобы ненавидеть, годных лишь пресмыкаться и дрожать.

Торгуясь с честолюбивым идиотом, Рональд скучал. Он мог бы получить артефакт за медный динг. Мог бы заставить Ламбрука приплатить… но не стал — слишком легкая добыча. Граф был счастлив отдать диковину за обещание разобраться с причинами сокрушительного неуспеха старшей дочки. Всего лишь обещание, которое Рональд намеревался исполнить как-нибудь потом. Не очень скоро. Он бы мог прямо сейчас рассказать Ламбруку в подробностях, как, когда и за что троюродная прабабка прокляла их род. И сообщить, что снять столь сильное проклятие, замешанное на крови, может лишь Светлый не слабее главы Конвента. Но отложил удовольствие на потом — когда голова тролля займет подобающее место на лабораторном столе. Ни к чему обесценивать собственные услуги. Пусть дураки платят за собственную дурость.

Отправив покупку телепортом — благо, особняк Ламбруков находился поблизости от дворца, а артефакт был не особенно тяжел — Рональд распрощался с графом, чем вверг того в расстройство. Ламбрук так надеялся еще покрасоваться в обществе самого Придворного мага… Зря. Темные не страдают благотворительностью.

Позволив хозяевам проводить себя до порога и удивиться — молча! — отсутствию кареты или лошади, Рональд покинул особняк. Но направился не во дворец, а на окраину Старого города, к реке.

По мере приближения к докам улицы становились все уже и грязнее, дома подступали к самой дороге, ухоженные садики сменялись крохотными клумбами и редкими деревцами. Публика на улицах менялась так же, как и дома — от изысканных колонн и мозаик, от элегантных шляпок и чинных приветствий к обтрепанным стенам, засаленным рубахам и пьяным выкрикам.

— Эй, красавчик! Угости даму пивом! — послышалось от распахнутых дверей таверны.

Из дыма и гама выскочила потрепанная девица, пошатываясь, ухватила прохожего за отворот камзола и состроила глупую физиономию — в полной уверенности, что выглядит соблазнительно.

Оттолкнув девицу, небогатый шер брезгливо отряхнул одежду и кинул на шлюшку багрово мерцающий взгляд.

— Развлечемся? Я лю… — ночная пташка осеклась на полуслове и отшатнулась, призывая Светлую защитить и помиловать.

Но странному человеку уже не было до неё дела. Он уверенно шагал дальше по улице, в самую опасную часть Старого города, к складам.

Оправивши платье и убедившись, что на неё не смотрят, девица раздраженно плюнула на мостовую и принялась выискивать подходящего мужчину. Таковой вскоре нашелся, и угостил даму не только пивом, но и чем покрепче. Он даже расщедрился на полмарки, вызвав неподдельный восторг и приязнь с её стороны.

На утро хозяин таверны так и не смог её добудиться, сколько не стучал в дверь. Ругань и угрозы, изливавшиеся в адрес девицы, когда по её милости пришлось ломать дверь, иссякли, как только трактирщик оказался в комнате.

Залитая красным постель, обрызганные стены, пол и потолок. Распахнутое окно. Свежий весенний ветер, колышущий слипшиеся длинные пряди волос. Чистая серебряная полумарка на столике — единственное, что там было чистого.

— Не повезло… — осеняя себя Светлым Окружьем, бормотал трактирщик, накрывая то, что осталось от девицы, простыней.

А над рекой, на пристани, сидел мужчина, что оставил полмарки. Он смотрел на солнце, но не видел ничего, кроме красных брызг и темноты. И не повернулся, когда на голову опустилась дубинка — ему уже было все равно, кому принадлежат красные, горячие струйки, сбегающие по доскам в воду.

— Странный какой-то…

— Пьяный.

— А куртка пропала…

— Отстирается.

— Нет, смотри, вся порезана.

— Не повезло…

Портовым крысам и правда не повезло — то ли вино, купленное на медные данги из кармана пьяного, оказалось слишком крепким, то ли в похлебку попала ненароком дурманная трава. Но к полуночи оба валялись в придорожной канаве, один с ножом в печени, второй с раскроенным о камни мостовой черепом. Из-за чего они подрались, не мог сказать никто, да и городская стража не интересовалась. Несчастный случай — кому нужны нищие бродяги? Померли, и ладно. Не повезло.

Шер, на которого не повезло наткнуться разбитной девице, сидел в конторе старшины контрабандистов, то есть достопочтенного купца Феллиго, и придирчиво перебирал горку мелких предметов непонятного назначения. Косточки, бусины, кусочки дерева, камешки, перышки… высыпанные из кожаного мешочка на стол, они выглядели детской забавой, странной ерундой. Но пальцы шера касались их так бережно, словно эти деревяшки и загогулины были, по меньшей мере, драгоценностями короны.

— Ладно, беру.

Предметы перекочевали со стола обратно в мешочек, и гость поднял глаза на нервно переминающегося с ноги на ногу купца.

— Э… сто пятьдесят, ваша милость, — набравшись храбрости, запросил Феллиго.

— Двадцать. — Гость презрительно сощурился. — И не наглейте.

— Как скажете, ваша милость, как скажете, — мелко закивал купец. Спрятал в кошель выложенные посетителем империалы, и, почтительно поклонившись, замер.

— Что?

— Простите, ваша милость, но двое моих людей погибли, выполняя ваше поручение.

— Выполнили?

— Да, ваша милость, но их семьи…

— На вашей совести, достопочтенный Феллиго. Вам уплачено полностью.

— Но, ваша милость, вы не предупредили, что у Дарниша…

— Меня не волнуют ваши проблемы. Набираете отребье…

— Простите, ваша милость.

— Надеюсь, у вас профессионалы ещё остались? Или мне обращаться в Лигу Нищих?

— Что вы, ваша милость! Как вы могли подумать…

— «Жемчужина Фьори», послезавтра. Пусть найдут ках-бриш и гоблинову травку, мерок пять.

— Это будет стоить двести. Пять мерок по пятнадцать, сорок ках-бриш, сорок таможне. Моим людям останется всего ничего.

— Не рассказывайте сказки. Травка и жвачка останутся у вас, таможня получит двадцать пять. Столько же и вам. Вот ваши полсотни.