Том 2. Сцены и комедии 1843-1852 - Иван Тургенев

Кузовкин (глядя ей вслед). Не извольте беспокоиться, Ольга Петровна, — право, не стоит-с. Я и там об вас буду бога молить. А вы иногда вспомните обо мне — скажите: вот старик Кузовкин Василий преданный мне был человек…

Ольга (снова обращаясь к Кузовкину). Василий Петрович, точно вы мне преданный человек, точно вы меня любите?

Кузовкин. Матушка вы моя, прикажите мне умереть за вас.

Ольга. Нет, я не требую вашей смерти, я хочу правды, я хочу знать правду.

Кузовкин. Слушаю-с.

Ольга. Я… я слышала ваше последнее восклицанье.

Кузовкин (едва выговаривая слова). Какое… восклицанье?..

Ольга. Я слышала… что́ вы сказали обо мне. (Кузовкин поднимается с кресел и падает на колена.) Что ж это, правда?

Кузовкин (заикаясь). Помилуйте, простите великодушно… Сумасшествие — я уже вам докладывал… (Голос у него прерывается.)

Ольга. Нет — вы не хотите сказать мне правду.

Кузовкин. Сумасшествие, Ольга Петровна, простите…

Ольга (схватывая его за руку). Нет, нет… ради бога… заклинаю вас самим богом… умоляю вас, скажите мне, что это́ — правда? правда? (Молчание.) За что ж вы меня мучите?

Кузовкин. Так вы хотите знать правду?

Ольга. Да. Говорите же — правда это?

(Кузовкин поднимает глаза, глядит на Ольгу… Черты лица его выражают мучительную борьбу. Он вдруг опускает голову и шепчет: «Правда». — Ольга быстро отступает от него и остается неподвижной… Кузовкин закрывает лицо руками. Дверь из залы растворяется — и входит Елецкий. Он сперва не замечает Кузовкина, который все на коленах, — и подходит к жене.)

Елецкий. Ну, что ж — ты кончила? (Останавливается с изумленьем). A voilà, je vous ai dit…[101] Вот он прощенья стал просить…

Ольга. Поль, оставь нас одних…

Елецкий (с недоуменьем.) Mais, ma chère…[102]

Ольга. Прошу тебя, умоляю тебя, оставь нас…

Елецкий (помолчав немного). Изволь… только, я надеюсь, что ты объяснишь мне эту загадку… (Ольга кивает головой утвердительно, Елецкий медленно выходит.)

Ольга (быстро идет к двери залы, запирает ее на ключ и возвращается к Кузовкину, который все еще не поднимается). Встаньте… встаньте, говорю вам.

Кузовкин (тихо поднимается). Ольга Петровна… (Он, видимо, не знает, что сказать.)

Ольга (указывая ему на диван). Сядьте здесь. (Кузовкин садится. Ольга останавливается в некотором расстоянье и стоит к нему боком.) Василий Петрович… вы понимаете мое положенье.

Кузовкин (слабо). Ольга Петровна, я вижу… Я точно в уме повредился… Извольте меня отпустить, а то я еще бед наделаю… Я сам не знаю, что говорю.

Ольга (дыша с трудом). Нет, полноте, Василий Петрович. Теперь дело сделано. Теперь вы отказаться от ваших слов не можете… Вы должны мне всё сказать… всю правду… теперь.

Кузовкин. Да ведь я…

Ольга (быстро). Я говорю вам, поймите же, наконец, и мое положенье и ваше… Или вы оклеветали мою мать… в таком случае извольте сейчас выйти и не показывайтесь мне на глаза… (Она протягивает руку к двери… Кузовкин хочет подняться и опускается снова.) А! вот вы остаетесь — вы видите, что вы остаетесь…

Кузовкин (тоскливо). О, господи боже мой!

Ольга. Я хочу всё знать… Вы должны мне всё сказать… слышите?

Кузовкин (c отчаяньем). Ну да… да… Вы всё узнаете… коли уж такая стряслась надо мною беда… Только, Ольга Петровна, не извольте так глядеть на меня… а то я… я, право, не могу…

Ольга (стараясь улыбнуться). Василий Петрович, я…

Кузовкин (робко). Меня… меня Васильем Семенычем зовут, Ольга Петровна… (Олъга краснеет и едва пожимает плечами. Она всё стоит в некотором расстоянье от Кузовкина.) Да-с… ну, с чего же… прикажете мне начать-с…

Ольга (краснея и с замешательством). Василий Семеныч, как вы хотите… чтоб я…

Кузовкин (готовый заплакать). Да я не могу говорить, когда вы так…

Ольга (протягивая ему руку). Успокойтесь… говорите… Вы видите, в каком я состоянии… Принудьте себя.

Кузовкин. Слушаю, матушка, Ольга Петровна. Ну-с, позвольте-с, с чего же я начну? О господи!.. Ну, да-с. Так вот-с. Я вам, если позволите, сперва так немножко расскажу… Да-с. Сейчас, сейчас… Лет мне эдак было двадцать с небольшим… А родился я, можно сказать, в бедности, — а потом и последнего куска хлеба лишился — и совершенно, можно сказать, не справедливо… а впрочем, воспитанья, конечно, не получил никакого… Батюшка ваш покойный (Ольга вздрагивает), царство ему небесное!., надо мною сжалиться изволил — а то бы я совсем пропал, точно; живи, дескать, у меня в доме, пока-де место тебе сыщу. Вот я у вашего батюшки и поселился. Ну, конечно, места на службе сыскать не легко — вот я так и остался. А батюшка ваш в ту пору еще в холостом состоянье проживал — а там, годика эдак через два, стал за вашу матушку свататься — ну и женился. Ну, вот и начал он жить с вашей матушкой… да двух сыночков с нею прижил — да только они оба скоро померли. И скажу я вам, Ольга Петровна, был ваш покойный батюшка крутой человек, такой крутой, что и прости господи!.. на руку тоже маленечко дерзок — и когда, бывало, осерчают, самих себя не помнят. Выпить тоже любил. А впрочем, хороший был человек-с и мой благодетель. Ну-с, вот сначала жил он, батюшка-то ваш, с покойницей матушкой вашей в больших ладах… Только недолго. Матушка ваша — царство ей небесное!.. была, можно сказать, ангел во плоти — и собой красавица… Да что-с! Судьба-с! Соседка у нас в ту пору завелась… Ваш батюшка возьми да к ней и привяжись… Ольга Петровна, простите меня великодушно, коли, я…

Ольга. Продолжайте.

Кузовкин. Вы же сами изволили требовать. (Проводит рукой по лицу.) О, господи боже мой, помоги мне грешному! Вот ваш батюшка и привязался к той соседке, чтоб ей пусто было и на том свете! Стал к ней кажинный божий день ездить, часто даже на ночь домой не приезжал. Худо пошли дела. Матушка ваша, бывало, по целым дням сидит одинешенька, молчит; а то и всплакнет… Я, разумеется, тут же сижу, сердце во мне так и надрывается, а рта разинуть не смею. На что ей, думаю, мои глупые речи! Другие соседи, помещики, к вашему батюшке тоже неохотно езжали, отбил он их от дому своим, можно сказать, высокомерьем; так вот, вашей матушке, бывало, не с кем и словечка было перемолвить… Сидит, бывало, сердешная, у окна, даже книжки не читает — сидит да поглядывает на дорогу, в поле-с. А у батюшки-то у вашего между тем бог весть отчего, — кажется, никто ему не прекословил, — ндрав еще более попортился. Грозный стал такой, что беда! И вот что опять удивительно: вздумал он вашу матушку ревновать, а к кому тут было ревновать, господи боже мой! Сам, бывало, уедет, а ее запрет, ей-богу! От всякой безделицы в гнев приходил. И чем ваша матушка более перед ним смирялась, тем он пуще злился. Наконец, совсем перестал с ней разговаривать, вовсе ее бросил. Ах, Ольга Петровна! Ольга Петровна! Натерпелась она в ту пору горя, ваша-то матушка! Вы ее не можете помнить, Ольга Петровна, млады вы были слишком, голубушка вы моя, когда она скончалась. Такой души добрейшей, чай, теперь уж и нет на земле. Уж как же она и любила вашего батюшку! Он на нее и не глядит, бывало, а она-то без него со мной всё о нем да о нем разговаривает, как бы помочь? как бы угодить? Вдруг в один день собрался ваш батюшка. Куда? — В Москву, говорит, один еду, по делам, — а какое один: на первой же подставе соседка его ждала. Вот и уехали они вместе и целых шесть месяцев пропадали, — шесть месяцев, Ольга Петровна! и письма ни одного домой не писал во всё время! Вдруг приезжает, да такой сумрачный, сердитый… Соседка-то его бросила, как мы потом узнали. Заперся у себя в комнате, да и не показывается. Даже люди все в удивление пришли. Не вытерпела, наконец, покойница… перекрестилась — бояться она его стала, бедняжка! — да и вошла к нему. Начала его уговаривать, а он как вдруг закричит на нее да, взявши палку… (Кузовкин взглядывает на Ольгу.) Виноват, Ольга Петровна.

Ольга. Правду вы говорите, Василий Семеныч?

Кузовкин. Убей меня бог на самом этом месте.

Ольга. Продолжайте.

Кузовкин. Вот он и… да-с. Ах, Ольга Петровна, смертельно оскорбил он вашу матушку и словами и… и прочим-с… Покойница словно полуумная на свою половину прибежала, а он крикнул людей да в отъезжее поле… Тут вот… тут… случилось… дело… (Голос его слабеет.) Не могу, Ольга Петровна, ей-богу не могу.