Змей подколодный - Елена Никольская

Закончивши ужин, Андрей назначил свидание и Никите: в восемь, в клубе, сто лет уже мы в шахматы не играли, и слабых возражений об уроках и о том, что ещё как играли буквально на днях, слушать не пожелал.

Заинтригованная Ольга к фонтану прискакала минута в минуту и принялась допрашивать. Барышня, по обыкновению, была исключительно хороша, а уж насколько к лицу оказалось ей голубое кружево!.. Андрей поколебался, потом плюнул и тряхнул стариной — в конце концов! этак и квалификацию утерять можно!

По счастью, опасения его не оправдались. Барышня была изумлена, очарована и по самые ушки втянута в омут романтического обольщения, совершенно не соображая, куда её, невинную, влекут. Барышня представления не имела, скольких женщин — о, самых разных! — её собеседник соблазнил за те пятнадцать лет, которые барышня на свете прожила. Андрей блистал. И, блистая, и, тихо радуясь, что такие его умения не исчезли вкупе со вставными зубами и профессиональным гастритом, он сам себе, наконец, признался, что невыносимо — смертельно! — барышню хочет. Хотя бы поцеловать — для начала!.. К концу свидания он не обольщал уже — на автопилоте работал, борясь со всё усиливающимся желанием и с недоумением себя вопрошая: влеку я тут или сам влекусь?..

Ольга же сияла глазами, задирала от искусных комплиментов безупречный носик и влюблялась всё больше и больше, так что в конце концов гадкий соблазнитель начал бояться, что она сама его поцелует. Аккуратно свернув свидание и проводив барышню (до полпути, дабы не вызывать ненужных разговоров), Андрей пришёл в интернат, мучаясь уже не столько воздержанием, сколько раскаянием. Впрочем, особых причин каяться, говоря честно, не было — и без его усилий девчушка пребывала на грани большой любви, давным-давно он это заметил, а сегодня что ж… да, ускорил события… Вопрос — надо ли оно? Ясно ж, что не надо. Но когда нельзя, а очень хочется…

Проигрывая Никите партию за партией, быстро и беспросветно, Андрей убеждал себя, что нельзя. Совсем нельзя! Потому что не остановиться ему, старому кобелю, на страстных поцелуях в вечерних аллеях, ох, не остановиться… А девчонке всего пятнадцать!.. Хотя кто их знает, нынешних девчонок… Но даже если так — мыслимо ли! Презервативы тут продают, к примеру?..

Никита, в очередной раз партнёра разгромивши, возмутился его рассеянностью и играть далее отказался — да и время близилось к десяти. Они распрощались на площадке третьего этажа. Поклонившись сидевшему на посту господину Крессиру, Андрей с удивлением понял, что сегодняшние приключения кажутся ему давними и глупыми. Да и в самом деле, маги есть маги! Происходит у них там наверху нечто — и хай им! Напридумывал себе хрени всякой… А если и не хрени, то уж сегодня, по крайней мере, думать об этом не стоит — вечер портить! Хватит гнусного дня, шайтан его делал!

Он быстренько выучил географию, а всё прочее отложил на завтра, благо завтра была суббота: всего-то две пары. Оставалась, правда, лингвистика, но тему он недурно усвоил на уроке, так что подарим себе свободный вечерок.

Поторчав у стеллажа, он выбрал "Трёх мушкетёров" и, сбегав на пост, пожаловался на внезапный приступ голода. Латинист, посочувствовав растущему организму, добыл из воздуха подносик с горячим чаем и пирожными. Андрей предпочёл бы бутерброды, но — в дарёном сыре дырки не считают. Он отнёс подносик в комнату и, поужинав вторично под приятное и знакомое до мелочей чтиво, отправился в ванную. В ванной, завершив омовение, извечным и простым способом избавился, наконец, от чрезмерного возбуждения и обнаружил, что хочет спать — вот просто спать! И чтобы сны — про Ольгу! В подробностях, пожалуйста!

Сожалея, что нельзя заказывать сны подобно блюдам в столовой, он улёгся и заснул сразу — и спал, наверное, часа три. Но снов не запомнил, потому что разбужен был внезапно и пренеприятнейшим способом.

— Простите великодушно, любезнейший, но вынужден извлечь вас из объятий Морфея! — сказал над самым ухом густой и низкий голос, и в лицо Андрею плеснули ледяной водой. Андрей подскочил на постели, принялся отплёвываться и вытирать глаза, а покончив с этим, раскрыл было рот — но, уставившись в темноту, ни слова вымолвить не смог.

В темноту.

А в темноте — кромешной, беспросветной — маячили два белых мультяшных глаза, этакие огромадные овальчики с мерцающими зрачками. Под глазами обретались столь же мультяшные губы, а у самой постели висела в воздухе белая, жутких размеров рука. Рука держала посудину, сильно смахивающую на детский ночной горшок.

Мультяшное — да, но отнюдь не комичное! Андрей съехал задом в угол тахты и натянул до ушей одеяло.

— Пугайтесь, пугайтесь, милый мой! — сказали на это губы. — Как можно сильнее пугайтесь! С тем я и явился! Что ж вы, любезнейший, писаных слов не разумеете? Сказано вам было — вон из города! А вы?

Рука отшвырнула посудину (посудина немедля растворилась в воздухе) и погрозила Андрею длинным пухлым пальцем.

— Нехорошо! А? Довели до греха?

— М-м-а-а… — сказал Андрей и потряс головой в надежде, что видение исчезнет.

— А я вам, милейший, не снюсь, — язвительно сообщили губы. — Следовать нужно было советам! Теперь-то что ж! Это вам будет последнее предупреждение. Да не подумайте, что я вот так вот пальчиком погрожу и исчезну себе. А вы бы утречком проснулись да и списали всё на кошмарный сон, а? Любезнейший? Я вам пометочку оставлю, чтобы не усомнились! Отделаетесь нынче малой кровью. Но уж в следующий раз — не обессудьте!

Глаза в темноте сладко прижмурились.

— И приступим, пожалуй! Не возражаете, драгоценный мой?

С тихим хлопком мультяшки взорвались — а на их месте образовался монстр, сделавший бы честь любому фильму ужасов.

— Нажалуешься преподам — тут же твоего дружка сожру, — тихо и отчётливо сказал монстр. — Понял, сука?

Монстр сверкнул красным глазом, клацнул зубами и молнией кинулся к Андрею, и Андрей заорал, выставив перед собою руки. Чешуйчатая лапа, схватив сразу за оба запястья, заломила их за голову, и резкая боль в щеке заставила заорать ещё громче. Сразу же в комнате вспыхнул свет — и монстр исчез как не был.

На пороге стоял господин Крессир и с недоумением на Андрея взирал.

— Что здесь происходит?! Карцев! Что с вами?!

Андрей схватился за щёку — боль была, и была кровь, много крови! Он уставился на руку, растопырив пальцы, а латинист уже был рядом и смотрел туда же, а потом надавил Андрею на плечо:

— Ложитесь немедленно! Вы что, порезались? — Крессир вгляделся в его лицо. — Хар ме[9]!..

Он присел на тахту, держа над щекой Андрея ладонь. Боль стала стихать, и Андрей прикрыл глаза. Сердце билось часто-часто, и безумно хотелось в преподавателя вцепиться, как в маму, руками и ногами.