Сердце прощает - Георгий Косарев

С напряжением вращая отполированный до блеска вал, она высоко подняла тяжелую покачивающуюся бадью и затем рукой подтянула и поставила ее на влажный край сруба колодца. Часовой продолжал наблюдать за ней, но не проявлял никаких признаков нетерпения или беспокойства. Тогда Люба умышленно неторопливо, как аккуратная хозяйка, отлила в ведро немного сверкающей на солнце студеной воды и старательно ополоснула его, потом наполнила его на три четверти. Остатки из бадьи вылила на пыльную придорожную мураву. Нагибаясь за ведром, еще раз посмотрела на солдата. Но часового на старом месте уже не было: вероятно, отошел к другому углу школы.

Оставив у колодца ведро, Люба юркнула в переулок между домами и что есть силы побежала через усадьбу к оврагу, тянувшемуся за огородами почти параллельно сельской улице. От быстрого бега, от волнения кровь прихлынула к ее лицу, сердце билось частыми гулкими толчками. Перелезая изгородь, она пугливо оглянулась, и в этот момент поблизости от нее раздался приглушенный кашель. Люба замерла. Перед ней за полуразрушенным тыном в зеленой ботве картофеля копался сгорбленный старик. Загородившись от солнца ладонью, он пытался разглядеть ее своими подслеповатыми слезящимися глазами, но, видно, не распознал и опять принялся ворошить землю заскорузлыми темными пальцами.

Люба перевела дух и побежала еще быстрее.

Миновав глубокий, прохладный на дне овраг и поле, заросшее бурьяном, Люба достигла наконец опушки леса и, обессиленная, повалилась на землю.

Между тем исполнивший ее просьбу и вернувшийся обратно в школу денщик Отто, заметив исчезновение Любы, поднял тревогу. Не прошло и полчаса, как он с овчаркой на поводке, в сопровождении молодого автоматчика уже мчался по ее следам. Огромная овчарка с высунутым влажно-розовым языком рвалась напористо вперед, почти волоча за собой морщинистого денщика; он обливался потом, упирался ногами почти в каждый бугорок, стараясь сдержать огромного пса, дышал хрипло, с присвистом и, казалось, вот-вот свалится и испустит дух. И бежал дальше, на ходу одной рукой отирая мокрое, в красных пятнах, узкое клинообразное лицо. Молодой солдат, следовавший за ним, задорно покрикивал:

- Шнеллер, шнеллер!.. Марш-марш!

Отто не обращал на него внимания, все силы употребляя, вероятно, на то, чтобы не упасть, не выпустить из руки поводок, прикрепленный к ошейнику овчарки...

Передохнув несколько минут, Люба поднялась с травы и двинулась дальше в лес. Выйдя на знакомую лесную полянку, вдруг вспомнила, что где-то здесь, поблизости, должен находиться старый дуб с дуплом, который они еще прошлым летом облюбовали с Виктором; тогда, готовясь к поджогу поля, условились на всякий случай, что при необходимости будут оставлять друг для друга короткие записки в дупле. Она сразу нашла этот старый развесистый дуб и, вскарабкавшись вверх по корявому стволу, запустила руку в дупло, но ничего, кроме ниток паутины и колючих сосновых иголок, не нашла в нем. Она хотела уже спускаться, как до слуха ее донесся хриплый лай. Догадка кольнула в самое сердце, в груди пролился щемящий холодок, а хриплый лай собаки был уже совсем рядом, и она увидела, как прямо в ее сторону мчится огромный пес, таща за собой на поводке денщика Отто, и бежит, держа автомат наготове, молодой немец в коротких, жестких, с широкими голенищами сапогах. Ей захотелось, как в детстве, крепко зажмурившись, сделаться невидимкой, но увы... Овчарка, задрав голову, уже свирепо бросалась на дерево, а Отто кричал:

- Рунтер! Вниз!.. Скоро, скоро, шнель!

Солдат дал короткую очередь в воздух. Только после этого Люба стала спускаться с дерева. Однако едва она ступила на землю, как овчарка, метнувшись в ее сторону, вырвалась из рук Отто и сбила ее с ног. Задыхаясь и посылая проклятия, денщик стал оттаскивать рассвирепевшего пса. С обезумевшим взглядом, с побелевшим лицом Люба поднялась с земли и дрожащими руками пыталась прикрыть оголенное тело изодранным платьем...

Через два дня лейтенант Штимм возвратился домой. История с побегом Любы, казалось, потрясла его. Он резко отчитал своего денщика и, насколько могла понять Люба, пригрозил отправить его на фронт; долго ходил мрачно-задумчивым, потом исчез на несколько часов из дома. Вернулся уже успокоенным, ровным и, закрывшись с Любой в спальне, виновато улыбнулся и сказал:

- Конечно, здесь тебе тяжело... Но я добился срочного перевода по службе, скоро мы уедем в другое место.

Люба, забившись в угол комнаты, ничего не ответила ему.

Глава тринадцатая

Лесная поляна пестрела цветным ковром среди белоствольных берез. Пахло разнотравьем и медом. В густой зелени трещали кузнечики, жужжали пчелы.

Виктор, растерянно глядя под ноги, шел к землянке Васильева. Он смотрел на простирающуюся перед ним красивую поляну, а мыслями уносился далеко к родному дому. После ухода в отряд он все время проводил в походах, в засадах на врага, учился стрелять, метать гранаты. И всюду, где бы он ни был, мысли о Любе не покидали его. В ночной тишине он вспоминал проведенные с нею дни, мысленно видел ее лицо, задумчивые глаза. "Зачем я оставил ее? Зачем! - досадовал он сам на себя. - Фашисты способны на все. Они могут отправить ее на каторгу или просто пристрелить так же, как они поступают с тысячами ни в чем не повинных людей".

Он думал о ней, тревожился, а тем временем уже и в отряде среди его сверстников поползли зловещие слухи о ее предательской связи с фашистами. Ему трудно было этому поверить, и он старался себя убедить в обратном. "Не может этого быть, - думал он, - не может быть, все это сплетни", - а у самого сердце тайно рвалось домой, к ней, чтобы собственными глазами увидеть ее, услышать из ее уст правду о молве.

У командира отряда Васильева Виктор и двое его товарищей получили задание выйти в район села Климова, собрать там данные о численном составе карательного отряда, разведать подходы к селу.

- А как же, товарищ командир, насчет нашей Кирсановки-то? Послали бы туда, - сказал Виктор.

- Наберись терпения, придет черед, наведаемся и туда.

Наутро следующего дня разведчики тронулись в путь. До восхода солнца они вышли к большому полю. Вдали виднелся перелесок, а еще дальше ярко выделялась под лучами утреннего солнца белая колокольня сельской церкви с темным куполом и блестящим крестом. Это и было Климово. Борис Простудин предложил идти полем.

- Это все равно что лезть зверю прямо в пасть, - сказал Сергей Горбунов, - поле из края в край просматривается.

Виктор долго всматривался в даль, потом, указав рукой на полосу кустарника в поле, сказал:

- Там овраг, а дальше за ним деревенька Новоселки. Предлагаю податься вправо и по оврагу пробираться к лесу.