Штурмовики над Днепром - Василий Пальмов

Наконец все стало на место. Так сложилась боевая ситуация, а на войне обстановка бывает еще посложнее.

Вот и хата, где жил Александр Карпов. Хозяева оказались радушными, обаятельными старичкам». Встретили нас приветливо. Хозяйка – подвижная, энергичная старушка, начала сокрушаться, что где-то запропастился Сашин носок. Этим старушка мне очень напомнила мою заботливую мать. Она была такого же возраста и роста, с такими же добрыми глазами и работящими крестьянскими руками. Особенно растрогала меня сцена, невольным свидетелем которой я стал. Мы уже несколько дней жили вместе. Однажды Александр уходил на аэродром раньше меня. Предстоял вылет, и наша славная хозяйка дорогу Саше осеняла мелким крестом. Я отвернулся, сделал вид, что ничего не видел, а самому хотелось подойти и поцеловать эту старую женщину. Она переживала за нас, как мать. Стоило нам задержаться на аэродроме после задания, как старички теряли покой. Оказалось, что их сыновья тоже воевали. И, может быть, где-то чужая мать так же беспокоилась о них. Ведь нашим матерям вдвойне тяжелее была эта война.

На второй день утром на аэродроме состоялось построение полка. Подполковник Смыков, зачитав приказ, вручил ожидавшие меня награды – орден Красного Знамени и медаль «За оборону Сталинграда». Орден был за штурмовку высоты на Миусе. Комдив сдержал слово. После поздравлений, когда летчики немного разошлись и мы остались с Маркеловым вдвоем, ко мне подошел наш «доктор Карло» Миколаишвили и без лишних слов приступил к делу:

– Ну-с, молодой человек, идемте со мной, посмотреть будем ваша рана.

Мне хотелось поговорить с Маркеловым, узнать подробности гибели Толи Баранского, но капитан Миколаишвили был непреклонен:

– Слушайте, Васил Василович, поговорить успэетэ, сначала здоровье, потом всо осталное… – и увел меня в санчасть.

Осмотрев меня, наш медик, как и следовало ожидать, ни о каких полетах не захотел и слушать.

– Как-кой разговор! Рана нэ зажила, лечиться нужно, отдыхать нужно. И нэмного стрептоцид. Будэт то и другое. А уж потом – лэтать.

Все это «дохтор Карло» выпалил на одном дыхании, почти гневно. Потом на его коричневом от загара лице зажглась белозубая улыбка. Это означало, что разговор окончен. С Николаем Маркеловым удалось встретиться только вечером. С того февральского дня, когда на заводском аэродрома я впервые познакомился с этим молодым летчиком, прошло чуть больше полугода. Но по пережитому это время равно десятилетиям. Вначале Маркелов летал робко, стараясь точно копировать летный почерк ведущего. Однажды это даже привело к комедийной ситуации. После взлета парой у ведущего на высоте пятьдесят метров отказал мотор, Ведущий пошел на вынужденную, Маркелов – за ним. Он так старательно выдерживал свое место в строю, что и не заметил, как совершил… «вынужденную» посадку, но зато, как требуют инструкции, «на заданных интервале и дистанции». Это объяснялось неопытностью молодого летчика, в полете он чувствовал себя скованно, напряженно. Потом обвыкся, стал летать увереннее, проявлять больше инициативы, находчивости. К осенним боям был уже среди лучших штурмовиков полка. И вот обидная весть: самолет Маркелова – Баранского загорелся над целью, а летчик и стрелок погибли, в этом никто из тех, кто видел падение «ила», не сомневался. Поэтому особой радостью для полка было возвращение обгоревшего, но живого Маркелова. И вот сейчас Николай рассказывал мне все, что произошло с ним.

– При выходе из атаки раздался сильный удар в самолет, и обе кабины охватило пламя. Потом я уже лежал на земле, – рассказывал мне Маркелов, который так и не смог вспомнить, как выпрыгнул с парашютом. – Поднял голову, а надо мной стоят три вражеских автоматчика.

Рядом догорал самолет, и в нем Толя Баранский, убитый во время атаки. Гитлеровцы отобрали у советского летчика пистолет, опорожнили карманы, посадили его в машину, полную автоматчиков, и повезли. Долго ехали в колонне отступавших войск. Маркелов чувствовал себя плохо: болели все кости, от ожогов прямо-таки пылала спина, туманилась голова. Колонна остановилась в небольшом селе Анастасиевка. Здесь находился какой-то штаб, и Маркелова повели на допрос.

Фашистский офицер интересовался аэродромом штурмовиков, количеством самолетов в полку, позывными радиостанций. Летчик молчал. Боль не проходила, но яснее стала голова. Офицер терял терпение, переводчик стал ругаться. И вот в русский и немецкий говор, в грубые голоса вдруг стремительно ворвался все нарастающий гул, от которого сильнее забилось сердце. Маркелов сразу определил – летят родные «илы». Как он обрадовался им! В один миг хата опустела, гитлеровцы бросились врассыпную. Ударили «эрликоны», послышались взрывы бомб. Летчик выскочил из хаты. Вокруг рвались эрэсы.

«Нет, шалишь, свои не убьют», – решил Маркелов, осматриваясь. Фашисты все попрятались, на улице горели две машины, метрах в пятидесяти на привязи металась лошадь. Не чувствуя в спешке боли, летчик добежал до коновязи, вскочил в седло и рванулся в поле. Вслед раздались автоматные очереди, лошадь споткнулась, и Маркелов кубарем полетел через ее голову. На счастье, рядом оказались заросли кукурузы, он ползком добрался до них. А над головой гудели краснозвездные штурмовики, они словно прикрывали отход своего побратима. Потом собрались «на змейке» и бреющим ушли на восток. Наступила тишина. Летчик забрался в глубь кукурузного поля и прислушался. По дороге возобновился поток машин, раздавались немецкие команды, перебранка водителей. Все тело ломило, боль от ожогов становилась нетерпимой, хотелось кричать, но он только крепче сцепил зубы. Постепенно нервное напряжение спало, и незаметно для себя он уснул. Проснулся от сильного озноба, зуб на зуб не попадал. На востоке загоралась заря. Жаль – потерял ночь. Решил двигаться навстречу фронту. Пока выбрался из кукурузы, немного согрелся. Залег в бурьяне рядом с дорогой и стал наблюдать. Прошло несколько машин с артиллерией, послышался топот ног. В одежде людей показалось что-то знакомое, но боялся ошибиться. И вдруг русский голос:

– Лейтенанта Егорова к комбату!

Летчик поднялся и пошагываясь вышел на дорогу…

Через два дня Маркелов был на своем аэродроме. Но нашего полка там не было, он перебазировался. Оставалось несколько человек из батальона обслуживания. С ними он нашел полк.

– Вот так все и было, – закончил Николай рассказ о своей «одиссее». – Теперь снова летаю…

В волосах двадцатитрехлетнего летчика я приметил седину, карие глаза смотрели задумчиво и строго. Казалось, в них отражается отблеск виденного им пожара. Закончив рассказ, Маркелов задумался, очевидно, вспоминал пережитое. После побега из плена лейтенант Маркелов воевал с какой-то особой злостью, в боях проявлял отчаянную храбрость, атаковал противника смело и решительно, Число его боевых вылетов подходило уже к сотне. Сотый, юбилейный, вылет был одним из самых трудных. Состоялся он в Крыму весной 1944 года, о нем я еще расскажу.

Я находился в родном полку уже неделю. Все ждал решения командира дивизии о моем назначении. Командование полка старалось уверить меня, что сумеет договориться с полковником Чумаченко. Но команда из штаба дивизии оказалась прямо-таки для военной поры неожиданной: старшего лейтенанта Пальмова направить в Дом отдыха! Готовится второй штурм вражеской обороны на реке Молочная, в полку на счету каждый летчик – и вдруг Дом отдыха!

Вскоре я понял, чьих это рук дело. «Доктор Карло», первый узнал о телеграмме и откровенно обрадовался ей.

– Нэ думай, дарагой, отказаться, – предупреждал Миколаишвили. – Все равно лэтать нэлзя! Рана заживьот – тогда можно. Война длинная, хватит и тэбэ.

Подполковник Смыков, стоило лишь мне усомниться в целесообразности отдыха в такое время, сразу перебил:

– Приказ ясен? Выполняй. Отдых – не безделье, а восстановление здоровья. Оно – тоже казенное имущество.

Пришлось отбыть в Таганрог, где размещался дом отдыха 8-й воздушной армии, для ремонта «казенного имущества». Там мы узнали об освобождении столицы Украины города Киева. Быстро пролетели дни отдыха и лечения. Здесь я услышал историю о двух летчиках-истребителях, которые по ошибке сели на вражеский аэродром. Когда заметили просчет, было поздно, они были окружены фашистами. Летчики отстреливались до последнего патрона, затем подожгли самолеты и погибли, но не сдались в плен. Свой полк я догнал уже за Мелитополем. Капитан Миколаишвили встретил меня сияющей улыбкой:

– Вижу – харашо отдохнул. Давай смотреть рана. После осмотра довольно сказал: – Еще неделька, и можно лэтать…

Стоял конец ноября, готовился удар по фашистской обороне на Никопольском плацдарме. Штурман полка Герой Советского Союза майор Лобанов сделал со мной несколько тренировочных полетов на «спарке» и дал «добро» на включение в состав боевой группы. Перед этим вылетом я волновался, как новичок. И не удивительно. Ведь почти четыре месяца не был над линией фронта, не чувствовал в груди того холодка, который ощущаешь, когда видишь летящую навстречу трассу огня. Все это время самой страшной опасностью для меня была толстая игла в руках медсестры. Как и положено в авиации, в первый вылет после перерыва я шел ведомым. Ведущим у меня был Александр Карпов. Он ободряюще говорил: