Призрак Небесного Иерусалима - Дарья Дезомбре

А сюжетец меж тем был прелюбопытный: демонстрировалась блочная пятиэтажка эпохи Никиты Сергеевича. Выглядела она привычно: негламурным местом жительства негламурных граждан. Перед домом цвели вишни, и по ним да еще по особому, синему оттенку неба можно было догадаться, что стоит пятиэтажка где-то много южнее Москвы. На лавочке перед одним из подъездов сидели два старика. Они смущенно переглядывались между собой, пока камера медленно приближалась, выхватывая детали: выцветшее голубое крепдешиновое платье на ней, ноги с распухшими суставами, втиснутые в светло-коричневые босоножки эпохи восьмидесятых. Песочного цвета чесучовые брюки на старике, потрепанные сандалии, мешковатый пиджак… И белая, явно парадная рубашка, в воротнике которой тонула морщинистая кадыкастая шея. Камера немилосердно сужала дистанцию, пока не остались только лица: старики были похожи друг на друга, как брат с сестрой – одинаковые крупные носы, поджатые губы и мелкая сетка кровяных сосудов на добродушных физиономиях. Камера чуть сдвинулась в сторону, и в поле зрения попал московский журналист, выглядящий в своих модных узких джинсиках нелепо, как кузнечик.

– Капитолина Савельевна и Виктор Саввич, – вкрадчиво начал он, – всю жизнь проработали вместе на одних объектах малярами-штукатурами. Капитолина Савельевна, – спросил он старуху, – расскажите нам о вашем сыне.

Старуха смущенно улыбнулась и с мягким малоросским акцентом рассказала всей стране о том, как они любят и гордятся Лаврушенькой: ведь он стал большим человеком, живет в Москве, поет по телевизору. Капитолина достала потертый на углах семейный альбом – под пристальным глазом камеры проплыли фотографии Лаврика младенца, кудрявого мальчугана, прыщавого подростка. Голос Капитолины за кадром с нежностью комментировал каждую из фотографий. Затем был извлечен другой альбом – в нем Лаврентий представал уже поп-звездой: вырезки из «Каравана историй», «Комсомолки», «Работницы»… Рейтинг «самых сексуальных» певцов российской эстрады, лауреат конкурса «Мистер улыбка», премия «Триумф» – не совсем понятно, за что…

– Только не видим мы его больше, Лаврушеньку-то, – пожаловалась корреспонденту Капитолина. – Как уехал в Москву, так у нас и телефона-то его нет. Видим по телевизору – вроде жив-здоров, потом – девушка у него появилась, хорошая такая, тоже певица. Но расстались они почему-то. А нам так внуков хочется понянчить…

Трепетный сюжет оборвался на крупном плане старика-отца – в уголке глаза притаилась старческая тусклая слеза. Под идиотский гром аплодисментов мы вернулись обратно в студию, и, пролетев над восторженными фанатами, камера остановилась на Лаврентии.

– Все ложь! – закричал певец, и даже его золотой пиджак топорщился от возмущения. – Ложь и провокация! Да я на вас в суд подам! – Красивый тенор перешел на визг, сквозь сценический макияж проступили красные пятна.

Как ни странно, глядя на него и правда было сложно поверить, что он сын своих родителей. Брезгливо сморщившись, Маша выключила передачу и вышла из кинозала. Попрощавшись с ассистенткой, она сказала, что не будет больше беспокоить господина Конинова и сама найдет дорогу.

С Кентием они встретились только вечером: он забрал ее после последнего «свидания» с фигурантом по Небесному Иерусалиму, отдал кассеты со своими записями. Она села в машину, глядя прямо перед собой на начинающий темнеть город, а в голове все звучал визгливый голос, перед глазами стояли лица стариков.

– Никогда никого не рожу, – вдруг сказала она и почувствовала, как подобрался рядом Иннокентий.

– Забавно, но и у меня тот же вывод после сегодняшнего свидания…

Маша повернула голову, всмотрелась в кентьевский бледный правильный профиль.

– Что, тяжелая история?

Иннокентий ничего не ответил, только скривил губы, и Маша поняла: история, которую ей еще предстоит прослушать, действительно тяжелая. Иннокентий был непривычно молчалив, и глаза… глаза были даже не уставшие – измученные. Маша на секунду пожалела его. Книжный мальчик, всю жизнь исследующий давно ушедшие нравы, чей душный смрад развеян ветром времени столетия назад… А в настоящем от тех эпох осталось только прекрасное: пятиглавые церкви с горящими на солнце куполами да иконы с тонкими ликами. «Бедный Кентий, – покаянно думала Маша. – Вот не повезло с подругой детства. От изысканного общества коллекционеров – к самому средоточию человеческой низости». Она виновато дотронулась до его руки, лежащей на руле, – какая все-таки прелесть эти отношения, начатые в младшем школьном возрасте. Ничего не надо говорить. Все и так понятно. Маша глубоко вздохнула и чуть приоткрыла окно – они проезжали мимо Ленинских гор, и вечерний воздух был на удивление свеж. Маша прикрыла веки и – заснула.

Она не почувствовала, как, остановившись на одном из светофоров, Иннокентий повернул к ней лицо, схожее с маской карточного джокера: подсвеченное голубоватым светом уличного фонаря с одной стороны и с красным отблеском от светофора на другой щеке. Кентий смотрел на Машу, и глаза его казались темными. Что в них было? Нежность? Уставшее от самое себя за давностью лет чувство? Красный блик на щеке сменялся зеленым, снова красным…

А Иннокентий все смотрел и смотрел на Машу и никак не мог наглядеться.

Андрей

Андрей позвонил в обитую добротной коричневой кожей дверь и не удивился, когда вместо обычного звонка раздались трели, близкие к соловьиным. Черт бы побрал этого любителя красивой жизни! И его подружку – Машу, по совместительству его стажерку. Иннокентий открыл ему почти сразу и встал на пороге своей квартиры, как герой двенадцатого года в портретном изображении в полный рост: небесной голубизны рубашка и джинсы – явно чтобы потрафить своему гостю. «А вот выкуси», – подумал не без внутренней ухмылки Андрей. В последние выходные он сходил в ГУМ и купил себе брючата. Классические, темно-синие, в вельветовый рубчик. Они стоили бешеных денег, и он сам на себя злился, когда вынимал кошелек из кармана. Злился, но вынимал-таки, потому как знал, что не сможет появиться перед этим выпендрежником еще раз в старых джинсах. А появившись, в ту же секунду понял, что час его торжества откладывается на неопределенный срок. Во-первых, поскольку хозяин был действительно молодцом, потому как даже изменил своей обычной элегантности, чтобы гостю стало уютнее у него в доме. И во-вторых – джинсы Иннокентия были такого качества, что Андреевы брючата сразу, прямо-таки на глазах, показались ему много менее интересными. Поэтому Андрей вновь вошел в состояние ставшего уже обычным для себя раздражения и, завидев в коридоре Машу, тоже в джинсах (сговорились они тут, что ли?), только кивнул. И просто почувствовал, как те двое обменялись за его спиной растерянными взглядами, от чего разъярился еще пуще.

– Проходите в комнату, а я сейчас что-нибудь соображу на кухне. – Иннокентий указал направление по коридору, и Андрей пошел за Машей, стараясь не глядеть по сторонам. Ну, подумаешь, идеально выровненные белые стены, на которых особенно эффектны потемневшие лики старинных икон. И мебель – ядерная смесь дизайна с антиквариатом. Ярко-красная софа каплевидной формы, светильник стальной загогулиной и рядом – простой, без позолоты, секретер в стиле ампир с кожаной столешницей, за ним – кресло плавных изгибов эпохи Людовика XVI, обитое той же красной тканью, что и модерновая софа. На стене в комнате уже не было икон – лишь огромная черно-белая фотография широко распахнутого глаза. Фотография показалась Андрею смутно знакомой, а интерьер – он был в том уверен – тянул на обложку модного журнала по декору… которых Андрей никогда и в руки не брал.

На секретере стояли фотографии, и Андрей задержался перед ними – ему не хотелось первому начинать беседу. Но, приглядевшись к черно-белым снимкам, растерялся – на всех хозяин дома был не один. А с Машей Каравай. Машей лет десяти, почему-то с рапирой в спортивном костюме – юный Иннокентий напротив; Маша-подросток с распущенными волосами, глядящая куда-то вдаль, Маша с Иннокентием на каком-то банкете в вечернем туалете, неуверенно улыбающаяся в объектив. Андрей смутился, кашлянул, повернулся к Маше, сидящей в кресле рядом с низким столиком, на котором высилось несколько различных бутылок и три бокала. Маша пересеклась с ним взглядом и чуть покраснела:

– Иннокентий хотел, чтобы мы выпили за успех дела…

– И не только выпили, а еще и перекусили. – Иннокентий вошел с подносом, на котором рядками лежали птифуры, от которых шел одуряющий запах свежей выпечки. – Сразу предупреждаю, что стряпуха – не я. Я только сунул в духовку. Так что не разоряйтесь на комплименты!

Маша засмеялась и первая взяла с подноса изящную корзиночку с лососем:

– Спасибо, Кентий. А есть-то хочется зверски!

Андрей последовал Машиному примеру. Смешные манерные корзиночки оказались вкусными, и он почувствовал себя Раневской, добравшейся до собачьего гастрономического рая: почти так же, как и пес, закладывал себе в рот сразу несколько «штучек» и быстро глотал, смутно надеясь, что хотя бы не издает тех же гортанных звуков. Иннокентий меж тем с вкусным чмоканьем открыл бутылку вина, налил сначала Маше, потом вопросительно взглянул на Андрея. Андрей, не способный из-за чертовых птифуров произнести что-либо вразумительное, лишь кивнул на бутылку виски, и Иннокентий наполнил ему массивный граненый стакан, бросил пару кубиков льда. Андрей осторожно взял стакан в руку, боясь сделать опять что-нибудь не светское, но потом плюнул, чокнулся с Иннокентием (поддержавшим его с виски) и с Машиным бокалом с вином и глотнул «Джонни Вокера», который пил не слишком часто, но любил.