Призрак Небесного Иерусалима - Дарья Дезомбре

– Прости меня, Машенька!

– Рита Викторовна, да это я виновата! – К горлу подступили рыдания. – Это я дала ей машину покататься!

– И машину! – сквозь слезы выкрикнула Рита. – И вещи! На ней же ни одной вещи не было своей – все, все до трусов из твоих шкафов, Маша! Что же с ней случилось? Зачем?

Маша потерянно молчала.

– Вот, – Рита полезла в карман широкого черного платья-балахона и вынула браслеты. – Вот единственное, что на ней было своего, – из полиции вернули. Эти браслеты она себе на первую стипендию купила и никогда с ними не расставалась. Я хотела их отдать тебе. На память о Кате. – И Рита протянула Маше горстью серебряные тонкие браслеты.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Маша.

– И еще. – Маша заметила, как напряглась Ритина шея, а лицо пошло красными пятнами. – Мне стыдно об этом говорить, Машенька. Но она взяла у вас не только вещи. Тут. Нашла у Кати в комнате. – И Рита протянула ей маленький пакетик. Заглянув в него, Маша обнаружила материн дутый золотой браслет и кольцо. Мать их любила по молодости, но последние лет десять предпочитала носить, как она их называла, более «благородные» драгоценности. Что на поверку означало менее заметные, но намного более дорогие украшения с бриллиантами и платиной. «Мама еще не заметила исчезновения кольца с браслетом, – подумала Маша. – Надо будет их осторожно вернуть на место». Маша подняла глаза на Риту:

– Маргарита Викторовна, – сказала она спокойно. – Вы не правы. Катя попросила у меня разрешения взять драгоценности и взяла их с моего согласия.

И заметила, как ослабла сухая спина и Катина мать облегченно выдохнула.

Рита кивнула, встала, погладила Машу по щеке и, оттерев тыльной стороной руки покрасневшие глаза, тяжело вышла из кухни. Маша села на ее место и набрала на мобильнике: «Приезжай». Ей показалось, что, как только они признались с Катиной матерью в обоюдной вине и грехе: Маша – что не уследила, дала машину покататься, Рита – что плохо Катю воспитала и дочь жила одной завистью, а она ничего не могла с этим поделать, их будто оттолкнуло друг от друга. Маша чувствовала, что ее пребывание здесь уже лишено смысла, и ей резко захотелось уйти. Она выключила попусту льющуюся воду, накинула в прихожей плащ и, ни с кем не попрощавшись, вышла из квартиры. Спускаясь в лифте, она автоматически пересчитала Катины браслеты: их было десять.

– Идиотка! – сказала она вслух. Ей стало еще гаже. Эти проклятые цифры вошли в подкорку – она автоматически считала все вокруг, во всем видела знаки. – Хватит! Перестань! Кати больше нет, и этот факт не имеет ничего общего с цифрами на мертвых людях.

Внизу она посидела на лавочке, глядя прямо перед собой, пока рядом не остановилась машина Иннокентия. Он молча открыл ей дверь, и Маша забралась вовнутрь: там протяжно пела Нина Симоне.

– Поехали, – глухо сказала Маша.

Они тронулись, и Иннокентий стал задавать вопросы, на которые в последние дни она не отвечала, хотя бы потому, что отказывалась говорить по телефону.

– Никольская улица…. – протянул он, узнав, где произошла авария. – Виа Долороза.

– Что, Виа Долороза? – не сразу поняла Маша. А поняв, отпрянула. – Перестань! – сказала она Иннокентию, так же, как несколько минут назад, себе самой.

– Извини… – Он выглядел и правда виноватым. – Это становится у меня чем-то вроде детской извращенной игры. Называется место – по телевизору, по радио, да и просто в разговоре, и я не могу удержаться, чтобы не просчитать, соотносится ли оно как-нибудь с Небесным или земным Иерусалимом.

– Ну и как? Соотносится? – недоверчиво спросила Маша.

– Обычно нет. – Кентий задумчиво потер переносицу. – Но в этом случае – да. Если мы вновь наложим друг на друга карты центра двух городов, то Никольская улица проходит как раз там, где в Старом Иерусалиме находится знаменитая Виа Долороза. По ней пролегал путь Иисуса к распятию. Маршрут начинается от Львиных ворот и ведет на запад по старому Иерусалиму до храма Гроба Господня. Наша же Никольская, как ты знаешь, проходит от Красной площади до Лубянской. А до создания Красной площади (то есть до конца пятнадцатого века) улица вела непосредственно к Никольским воротам Кремля… Господи, какая ерунда! Зачем я тебе все это рассказываю?

Они замолчали, и Маше подумалось: наверное, чтобы прогнать вину, легче построить вокруг нелепую дымовую конструкцию из исторических и религиозно-мистических аллюзий. Но только сейчас, подивившись горечи, звучащей в его голосе, она поняла, что и Иннокентий терзается чувством вины. Чувство вины – как расплата за отсутствие другого чувства: ведь ответь он Кате взаимностью, может, она бы и думать забыла про свою детскую зависть. И не взяла бы Машиной машины, чтобы погибнуть на своей Виа Долороза.

Может быть, Виа Долороза у каждого своя?

Андрей

Андрей сидел, уткнувшись в компьютер и силясь вспомнить: что за ниточка дернулась где-то в подсознании на словосочетании «Катя Ферзина»? Только что ее произнес Юра Данович, сидящий за соседним столом. Контекст был следующим: погибла девушка в чужой машине, авария прямо в центре Москвы, причем странноватая – вместо того чтобы врезаться в какой-нибудь джип другой плохо владеющей рулем девицы, Екатерина Ферзина влепилась со смертельным исходом прямехонько в бетонное заграждение, окружающее ремонтирующийся банк «Русич». Однако эксперты нашли ряд деталей, свидетельствующих о том, что авария не была аварией, а тонко спланированным убийством. Если бы машина загорелась, то и следов бы не осталось, но в том-то и проблема с дорогими тачками, что они горят хуже дешевых. Впрочем, ни кислородная подушка, ни прекрасная система безопасности не смогли защитить сидящую за рулем Ферзину. Но где же все-таки Андрей уже встречал эти имя и фамилию?

Ниточка все дергалась и дергалась в памяти, а куда вела – было непонятно. Он попытался напечатать «Катя Ферзина» на экране компьютера. Интуиция молчала, значит, это имя он видел не в отчетах, не в письменном виде, а слышал. Но от кого? Андрей сидел и не мог ни на чем сосредоточиться. Только шептал с разными интонациями: «Катя? Катя Ферзина? Катя! Ферзина! Да, черт возьми!»

– А куда делась твоя стажерка? – спросил тем временем Юра, оглядев пустую половину стола, разительно контрастирующую с Андреевой вотчиной: у Яковлева все было набросано. У Маши Каравай – идеальный порядок.

Андрей вздрогнул: ниточка дернулась и вытащила наконец, как больной зуб, воспоминание: телефонный звонок стажера Каравай пару дней назад. Ее подруга скончалась – она попросила отгул: предстояли похороны. Андрей дал отгул, чуть даже смутившись от внезапно незнакомого, мертвого голоса по телефону.

– Послушай, – сказал он, вскочив со стула и подойдя к Дановичу, – кому принадлежала машина, на которой погибла твоя Ферзина?

Данович бросил на него удивленный взгляд, но нырнул в отчет:

– Каравай Н. С. – сказал он и тут же понял: – Твоя стажерка?

Андрей кивнул, одеревенев лицом: Каравай Н. С. Судя по инициалам, машина кого-то из членов семьи. Это первое. У Маши убивают подругу. Это два. И единственное дело, которое сейчас раскручивает Маша Каравай, – это дело о Небесном Иерусалиме. «Волноваться нечего! – сказал он себе. – Нечего волноваться!»

– Дай-ка мне дело, – попросил он у Дановича, и тот, только взглянув на Андреево опрокинутое лицо, быстро передал ему папку. Андрей стал быстро просматривать страницы, пока не добрался до показаний Маргариты Ферзиной, матери покойной. Ферзина утверждала, что дочь была одета в чужие вещи. И добавила, что вещи эти были того же происхождения, что и машина: они принадлежали подруге жертвы, некой Марии Каравай. Некой Марии… Некой.

– Андрей! Андрей! – Данович уже давно теребил его за рукав, но Андрей ничего не слышал. – Ты бы предупредил ее, мало ли что?

– Понятное дело, что предупрежу, – огрызнулся Андрей и содрогнулся от тянущего, как сквозняк из подсознания, холода. Может ли это быть случайностью? Андрей верил в случайности, но не любил их. Особенно такие. Особенно со стажером Каравай. Он сорвал со стула куртку, кивнул Дановичу: – Я ушел.

И быстрыми шагами вышел за дверь.

Маша

Маша сидела рядом с Иннокентием в машине перед подъездом. Он ничего уже не говорил, просто держал ее безжизненную руку в своей, а она очень хотела поплакать именно сейчас, и почему бы не на плече у Иннокентия, ведь уже давно – с похорон отца – запретила себе такое действо на плече у мамы. Чтобы не испугать, не усугубить ее горя, оберечь. Но сейчас не плакалось, и, сглотнув горькую слюну, Маша тихонько высвободила свою руку и забрала сумку с заднего сиденья.

– Я пойду, – сказала она.

– С тобой все нормально? Проводить тебя до двери? – Иннокентий смотрел на нее обеспокоенно.

– Не задавай идиотских вопросов из американского кино, – огрызнулась она. – Со мной все нехорошо. Но много лучше, чем с Катей. И до дверей я дойду сама. – Она вышла из машины, махнула рукой и зашла в подъезд, подошла к лифту. Дверь лифта открылась, и из него вышел… Андрей Яковлев, ее непосредственный начальник.