Флиртаника всерьез - Анна Берсенева

Вся следующая неделя была посвящена тому, чтобы обрисовать Галинке жуткую судьбу матери-одиночки. Колька уверял, что ни в коем случае на ней не женится, что он собирается посвятить свою жизнь спорту, а не прокорму младенца, что ей еще целых четыре года учиться, а она же так мечтала стать журналисткой, сама же ему говорила, а какая же журналистка с лялькой на руках, а… Галинка выслушивала все это с полной невозмутимостью, и Колька понимал, что причина ее невозмутимости проста: ничего этого она не боится. Не боится быть матерью-одиночкой, уверена, что сама прокормит ребенка, не собирается бросать учебу, обязательно станет журналисткой, как мечтала…

В конце этой недели он плюнул и сказал, чтобы завтра она взяла с собой на свидание паспорт, потому что они идут в загс подавать заявление.

– До чего ж ты, Иванцов, самоуверенный, – пожала плечами Галинка. – Кто тебе сказал, что я собираюсь за тебя замуж?

– Как? – растерялся Колька. – А… за кого же ты собираешься замуж?

– Пока ни за кого. Я еще молодая. Вот стану старая, тогда и выберу себе подходящего мужа.

При мысли о том, что она будет выбирать себе какого-то постороннего мужа – а Колька представил себе процесс этого выбора так ясно, как будто был не нормальным спортсменом, а каким-нибудь художником с излишками воображения, – он готов был жениться на ней даже не завтра, или когда там полагалось по загсовским правилам, а сегодня, то есть немедленно. Она нравилась ему, нравилась вся, она ему даже больше, чем просто нравилась, он хотел ее каждую минуту, если с утра он не видел ее блестящего взгляда, то к вечеру прожитый день казался ему совершенно пустым!

Поэтому страсть, с которой Колька принялся уговаривать Галинку принять его предложение, оказалась равна страсти, с которой он только что уговаривал ее сделать аборт. А ребенок… Ну, пусть рожает, если хочет. Черт ее отговорит сделать то, чего она хочет!

Она оказалась отличной женой. За все десять лет их совместной жизни Колька ни в одну минуту не пожалел о том, что женился именно на ней – ни в легкую минуту, ни в тяжелую и горькую.

Разные минуты бывали в его жизни за эти десять лет.

И вот теперь он сидел один на кухне в своей уютной, чистой квартире, и не знал, кому, для чего он нужен в этой жизни и кто нужен ему. И почему это стало так, и когда – не знал тоже.

Часть II

Глава 1

Зимние морозы ударили неожиданно, поэтому не сковали мокрый от осенних дождей город холодом и льдом, а подернули его бахромой густого инея. Пока Ирина шла от метро до больницы, таким же инеем покрывалась ее шуба, ресницы, брови. Если она случайно замечала свое отражение в витрине, то думала, что похожа на дерево.

Впрочем, слово «думала» было неправильным. Так, мелькало что-то по краю сознания и исчезало прежде, чем успевало стать мыслью.

Она ходила в больницу каждый день и ни разу за два месяца не видела мужа. Палатный врач, с которым Ирина поговорила в первый же день, когда Игоря перевели из реанимации, сказал:

– Я не рекомендовал бы вам его посещать. Конечно, при желании вы сумеете обойти мой запрет, я же не могу караулить дверь в его палату. Но не советую. Он выжил чудом, мы сами не понимаем, как это произошло, мы готовились в лучшем случае к длительной коме. И если он категорически отказывается вас видеть… Поверьте, сейчас не время выяснять супружеские отношения. Не тревожьте его, дайте ему прийти в себя.

Что можно было на это возразить? Ирина и не возражала. Каждый день она приносила в больницу еду, которую рекомендовал тот же палатный врач, – сначала это был только бульон, потом разрешили протертые супы, потом паровые фрикадельки… Полчаса после того, как санитарка относила еду в палату, Ирина ждала в больничном вестибюле: вдруг ее попросят подняться наверх, в травматологию? Но каждый раз санитарка только возвращала пустые миски, оставшиеся после вчерашней еды, и говорила:

– Иди, иди, чего ждешь? Не зовет он тебя. Мамашу спросил, кто, мол, ему готовит, ну, она и сказала, что кухарку наняла. Как ты велела. А тебя не зовет. Иди, иди.

Ирине казалось, что о ее отношениях с мужем осведомлена вся больница. О том, что он отказался ее видеть, что ей пришлось просить свекровь, чтобы та сказала, будто сама посылает ему еду, иначе он и от еды отказался бы… Когда Ирина вспоминала о своем разговоре с Игоревой мамой, ей становилось так стыдно, что начинало щипать в носу.

Она встретилась с Агнессой Павловной не в тот первый вечер, когда, задыхаясь, вбежала в больничный коридор и с колотящимся у самого горла сердцем остановилась перед дверью реанимации. Игоревы родители отдыхали в Таиланде, и Ирина не стала сообщать им о том, что случилось с сыном. Она знала, что Игорь и сам не сообщил бы им об этом.

Однажды он сказал ей:

– Не надо ставить людей в такую ситуацию, в которой они вынуждены будут проявить не лучшие свои качества. Мои родители никогда не любили никого больше, чем себя, и уже не полюбят. При этом они дали мне хорошее образование, да и воспитали не худшим образом. Чего еще?

Ирине не хотелось услышать от свекрови по телефону, что тур заканчивается только через две недели, что билеты куплены с фиксированной датой, и ведь они с мужем не врачи, ничем помочь не могут… Может, Агнесса Павловна ничего этого и не сказала бы, но ставить ее в такую ситуацию, в которой она могла бы это сказать, Ирина не стала.

У нее были со свекровью ровные, спокойные, без достоевских страстей отношения. Они были людьми одного круга – Иринин отец работал в Министерстве иностранных дел, как и отец Игоря, Агнесса Павловна одобряла выбор своего сына, и даже отсутствие внуков не вызывало у нее сожаления… В самом деле, чего еще?

Поэтому Ирине и было невыносимо стыдно оттого, что пришлось нарушить границу доброжелательной отчужденности, которая много лет существовала между ней и свекровью, и пригласить Агнессу Павловну в сообщницы. Но ничего другого не оставалось.

Впрочем, Агнесса оказалась верна себе. Услышав просьбу невестки, она лишь чуть приподняла бровь. Этот жест должен был обозначить крайнюю степень ее удивления.

– Но зачем этот розыгрыш? – спросила она. – Почему ты думаешь, он не станет есть то, что приготовишь ты?

– Потому что он… У него… Врач говорит, у него произошел сдвиг сознания, – с трудом выговорила Ирина. – Из-за травмы. Такая у него прихоть, и… Ему лучше сейчас ни в чем не отказывать.

Ей было еще стыднее оттого, что врать можно было совершенно безбоязненно. Проверять эту ложь, расспрашивая сына, правда ли, что у него произошел сдвиг сознания, свекровь наверняка не стала бы.

– Странная прихоть, – пожала плечами Агнесса Павловна. – Что ж, пожалуйста, если врач предписывает. Только напомни, чтобы я предупредила Владимира Георгиевича, что у нас теперь якобы есть кухарка.