Поющий тростник - Галина Галахова

Однажды Нонка все это высказала ему в глаза, но он засмеялся в ответ:

– Чепуха! Что ты можешь понимать в людях, если и в глаза их не видела, окромя своих родителей и одноклассников?

Так вот нарочно и сказал: "Окромя". И это слово начисто лишило ее сил разговаривать с ним дальше. Она повернулась и пошла прочь.

Аркадий кинулся за ней:

– А ребенок как же?

– Будет у тебя двое детей, только алиментов мне от тебя не надо, родители его прокормят или государство. А я уж постараюсь, чтобы он не был таким, как ты. Если сын будет, я назову его Вадиком, а фамилия у него будет моя, как у моего отца. Отец никогда не был таким, как ты.

Как узнал Нонкин отец про своего будущего внука, так и свалился, задавленный инфарктом. На помощь к нему выехала бригада "Скорой помощи" во главе с Ольгой Сергеевной. В ту ночь ей удалось спасти от смерти директора магазина, а вот Нонкиного отца спасти не удалось. Закрыла ему Ольга Сергеевна глаза своими руками, напоила валерьянкой жену его и дочь и, чувствуя себя виноватой, усталой и раздавленной, умчалась на быстроходной своей машине по новому вызову.

Похоронила жена мужа, потеряла дочка отца. Стали одни жить. Жили как в пещере, никто не ходил к ним, а вчерашние знакомые отворачивались. Особенно боялись Нонки мамаши ее вчерашних подруг, а пуще всех – Аркадиева тетка, которая опасалась дурного Нонкиного влияния на свою благонравную дочь.

Но мать держалась твердо:

– Это сейчас кажется всем, что ребенок будет твоим позором. А как подрастет он, да ты молодая, как пойдете вместе за руку, будут тебе все завидовать.

Жаль только, дед не дожил!

Чуть не проговорилась тогда Нонка про Аркадия, но пересилила себя и с благодарностью на мать посмотрела. Состарившаяся от горя и позора, мать нашла в себе силы сопротивляться и ждала появления на свет внука как великого праздника. И настал тот праздник для нее. Родился мальчик, назвали его Вадиком, и бабушка стала его воспитывать. А Нонка, оправившись, окончила вечернюю школу и поступила работать в ювелирный магазин.

Про Аркадия она и думать забыла, растаяли воспоминания о нем, как тонкий утренний лед. Она и лицо его забыла, и все-все, что с ним связано было, и слезы, и отчаянье, и любовь свою.

Андрюша, как узнал, что беда с Нонкой случилась, назначил ей свидание, еще тогда, когда Вадик не родился, и уговаривал ее выйти за него замуж. Он предлагал ей при всех в школе признаться, что это его ребенок и что, как окончат школу, они поженятся.

Нонке сначала его предложение показалось выходом из щекотливого положения, но она все-таки отвергла его:

– Я же не люблю тебя, Андрюша! И зачем тебе принимать мой позор?

– Но я люблю тебя!

Ни о чем они тогда не договорились.

Андрюша дома у себя сказал, что после выпускного вечера уедет куда-нибудь, только бы подальше. Мать его к Нонкиной матери прибежала, ее уговаривала, чтобы Андрюша, ее единственный и замечательный сын, был принят в их семью. Мать Андрюши плакала при этом от стыда, что приходится ей унизительно просить руки Нонки, "этой" Нонки. Но Нонкина мать приглушила ее горе, посидели они, поговорили, погоревали, а когда Нонка пришла из женской консультации, стали просить у нее за Андрюшу. А Нонка им на это: нет да нет! И весь разговор.

– Пусть уезжает, пусть забудет меня, пусть другую найдет! Не такую, как я, ему надо, а хорошую, потому что сам он необыкновенный.

И заплакала. И две матери заплакали.

Уехал Андрюша на стройку, на Ангару, сначала писал ей, но она не отвечала, потом он писать бросил, видно, забыл ее. Вздохнула она тогда с облегчением и тоской и пожалела, что потеряла его. Таких не пришлось ей повстречать больше. Ругала себя за глупость – почему не преодолела себя, почему не превозмогла? Ведь недаром есть пословица: "Стерпится – слюбится". Но не нравилась ей эта пословица, и она окончательно решила быть свободной и не делать над собой насилия. Кто сегодня понравится, пусть нравится сегодня, а завтра – будет видно.

Аркадий узнал от тетки, что у Нонки сын родился.

Нонка приходила к ней хвастаться. Похорошела, тетка говорит, совсем другая стала, прямо как прекрасная незнакомка с картины. Аркадий нервничал, понимал, что тетка знает, что это его сын, и боялся, что она проболтается.

– Послушай, тетя! – сказал он ей. – Как же нам быть?

– Кому – нам? – отстранилась тетка. – Моей вины здесь нет, я тебе доверила девочек, как господу богу. Нет, меня к этой некрасивой истории не приписывай! У меня твоя двоюродная сестра, как бочка с порохом, мне за ней надо глаз да глаз, некогда перебирать твое грязное белье.

– Я сам не понимаю, как все случилось! Я не пил совсем, а пьян был, опьянили они меня своей молодостью, а Нонна свела с ума в тот вечер.

– Раз не можешь за себя отвечать, взрослый ты человек, занимайся спортом или иди грузить вагоны, при деле будешь и при жене! – отрезала тетка.

Эти двое тоже ни о чем так и не договорились тогда. Боялся Аркадий признать своего сына, жены боялся, ей и так плохо сделалось: соседка блокнот свой показала, где записаны были часы и минуты прихода и ухода его девушек. Жена не выдержала, после родов она совсем еще слабая была, упала без сознания.

Ольга Сергеевна, знакомая уже с майором Травкиным, получившая от него горячее уведомление о его чувствах, стихийных и вулканических, держа письмо в кармане, приехала к жене Аркадия. Аркадий с перепугу так и сказал по телефону:

– Состояние клинической смерти!

Но никакой смерти здесь и в помине не было, ни клинической, ни обыкновенной. Глубокий обморок, связанный с сильным душевным волнением, потрясением даже.

– Что же вы сказали своей жене такого, что ей сделалось так плохо? – поинтересовалась Ольга Серге евна, приводя в чувство молодую мать.

Проснулся малыш и стал яростно кричать. Заслышав его крик, жена окончательно пришла в себя.

– И не спрашивайте, доктор, – уныло сказал Аркадий, а сам про себя подумал: "Какая женщина, черт возьми!"

– Не огорчайте свою жену, она мать вашего ребенка, теперь вас трое. – И в голосе Ольги Сергеевны неожиданно для нее самой просквозила зависть к матери, у которой есть ребенок. И сейчас, взяв на руки кричащего малыша, она ощутила в себе потребность держать на руках своего ребенка, прижимать его к груди. Она сунула руку в карман и нащупала письмо. Судьба майора Травкина была решена.

– А вы, пожалуйста, – обратилась она к Аркадию, – в другой раз не доводите жену до обморока, а наших диспетчеров не пугайте клинической смертью.

С тем "скорая" и уехала.

– Я больше не буду, – сказал Аркадий жене, – обманывать тебя, вот увидишь! Ну, было, ну, прошло!

Один остался, отчаяние охватило! Прости меня!

Жена его простила, и он вычеркнул Нонку из своей жизни, решив, что как-нибудь все образуется. "Какая женщина, черт возьми!" – снова подумал он в тот вечер, уже засыпая.

Потом, через несколько лет, Ольга Сергеевна встретится с Аркадием и его женой, они будут жить на одной улице, их дети будут учиться в одном классе, но они не узнают друг друга. Ее поразит внезапно мысль, что она очень многих людей знает в своем микрорайоне и что только память подводит ее и не дает припомнить подробности встреч.

Аркадий встретит Ольгу Сергеевну на улице, но также не узнает ее, не воскликнет: "Какая женщина, черт возьми!", привязанный временем к своей семье, прикованный к ней будущей своей дочкой. Дочка – единственное на свете существо женского рода, сама того не ведая, отыщет в его сердце, где спрятана любовь, обратит ту любовь на себя и заставит его, как подрастет она, так же бояться за нее, как боялся за свою дочь Нонкин отец, и так же любить ее, как неизвестный ему Нонкин отец любил Нонку.

Жизнь восьмая

ВАДИК ВАСИЛЬЕВ – ГЛАВНОЕ НЕИЗВЕСТНОЕ, ИЛИ ЧЕЛОВЕК С РАЗБИТЫМ СЕРДЦЕМ

Пропал Нонкин солнечный след в душе Аркадия, и сама она выветрилась у него из памяти, как, впрочем, и он из ее. Но Вадик – неожиданный пришелец в наш мир – жил себе с бабушкой и не знал жизни счастливее. Три года длилось это счастье, казавшееся ему бесконечным, потому что он не замечал его. А как не стало бабушки, так началась мука. Нонка не понимала вроде бы, что Вадик ее сын, он только мешал ей, вечно путался под ногами. В детский сад она определила его в круглосуточный, а по выходным забирать забывала. Воспитатели приводили его домой, и он прикасался лбом к закрытой двери, как бычок к воротам, и говорил удивленно: "Сегодня опять закрыто".

А когда Нонка бывала дома, то выходила из комнаты, кивала воспитательнице и тащила Вадика в комнату, где у нее всегда кто-нибудь был. Когда же дверь оказывалась запертой наглухо, Вадика брали ночевать соседки.

Вот так и начал он с трех лет свой необычный образ жизни. Стал он думать, и по сторонам оглядываться, и сравнивать себя с остальными ребятами. Пока бабушка жива была, он был такой, как все. Как не стало бабушки, за ним никто не стал приходить по субботам. Почему за ним ни папа, ни мама не идут, и вообще где его папа, почему он у всех есть, а у него нет? Эти вопросы Вадик обрушил на воспитательницу детского сада, которая жалела его от души и отвечала как могла, по существу не зная, что отвечать. Ее ответы не удовлетворяли Вадика, он сам стал раздумывать, разглядывать себя и свою маму. И раздумье и разглядывание растянулись на четыре года.