Трое из навигацкой школы (Гардемарины, вперед - 1) - Нина Соротокина

Мужик явился нескоро. Вначале раздался его голос за дверью:

- Я тебе, сонной тетере, голову за окорок оторву! - В ответ раздалось чье-то невнятное бормотание. - Ты поговори, поговори... - заорал мужик пуще прежнего. - Я тебе этим окороком хребет переломаю, ск-котина!

"Не торопится меня увидеть любезная тетушка", - подумал Никита и вышел из дому. Мужик догнал его в цветнике.

- Барыня Ирина Ильинична изволила сказать, что их дома нет, отрапортовал он нагло.

- Передай своей барыне... - начал Никита, собираясь цитировать похищенную у Катулла фразу, и умолк, с внезапной жалостью заметив, что мужик кривой - левый глаз его был мутен от бельма и слезился: - Болит глаз-то?

- А то как же? - отозвался мужик, несколько опешив.

- Камердинер мой лечит глазные хвори. - И Никита неожиданно для себя подробно объяснил, как найти Колокольников переулок. Мужик засуетился, прикрикнул на собаку и побежал вперед.

- Опосля приходите, - прошептал он доверительно, распахнув перед Никитой калитку. - Денечка через два. Раньше они не утихнут. Сегодня с утра не в духах и сильно гневаются.

- А чего бы им гневаться? - зло усмехнулся Никита. - Какого рожна им надо?

Мужик вскинул на Никиту ясный правый глаз и, ничего не сказав более, поклонился в пояс.

Понедельник Гаврила начинал обычно с того, что "подводил черту" запирался в своей комнате и считал деньги. Никита знал, что общение Гаврилы с черной тетрадью не предвещает ничего хорошего, особенно теперь, когда родительские деньги давно потрачены. В прошлый понедельник Гаврила получил срочный заказ на лампадное масло и употребил свое рвение на варево "компонентов", ему было не до хозяйственных расчетов. Теперь Никита ожидал получить двойную порцию вздохов, попреков за роскошь, за расточительство, за неумеренную доброту ко всякой рвани...

- Гаврила! Завтракать пора! - кричал Никита уже в десятый раз, но в комнате камердинера было тихо.

Наконец Гаврила появился с понуро опущенной головой и горестным выражением лица. "Денежная печаль", как называл Никита излишнюю бережливость, если не сказать жадность, своего камердинера, овладела Гаврилой полностью.

Накрывая на стол и подавая кушанья, он весьма выразительно вздыхал, но молчал, и Никита уже надеялся, что успеет уйти из дому до того, как Гаврила облачит в слова свое негодование.

- Собери папку и положи в сумку бутылку вина! - крикнул он беспечно после завтрака. И тут началось...

- Картона чистого нету.

- Почему же ты не купил?

- Деньги, батюшка, на исходе. Тут не барскую блажь тешить, не картинки рисовать, а живот беречь. Вы на эти свои художества угля извели - всю зиму отапливаться можно.

- Гаврила, ты сошел с ума, - сказал Никита спокойно.

- А как тут оставаться нормальным? Настоящие-то живописцы/ пишут картину долго-старательно. Иконописец одно клеймо неделю/ рисует, а вы тяп-ляп - изрисовали сто листов. Если уж вам такая быстрота требуется, нарисовал на одной стороне - переверни на другую. Что ж чистой бумаге пропадать?

- Гаврила, тебя сожгут! За жадность. Тебе "подведут черту". Ты будешь корчиться в огне, а я не протяну тебе руку помощи. Ты темный человек. А еще алхимик! Еще Эскулап. Знаешь, что говорили древние? Aes omnibus commun is! "Искусство - общее достояние! " А ты экономишь на угле.

- Тому рубль, другому рубль, - кричал в полном упоении Гаврила. Что ж ваши друзья-товарищи не несут деньги? Растащили дом по нитке. Харчились всю зиму, а теперь носа не кажут. Идите в школу, требуйте долги!

- Какие долги? Студенты разъехались по домам.

- Вчера, в Охотных рядах встретил этого, как его... Маликова. Рожа голодная, так по пирогам глазами и шарит. Я ему говорю, когда, мол, долг вернешь, убийца? А он оскалится: "А ты кто таков? "

Продолжение рассказа Никита уже не слышал. Он схватил вчерашние неоконченные картоны и бросился вниз по лестнице, прыгая через две ступени.

Может, и впрямь сходить в школу? Может, есть сведения об Алешке? Да и следует узнать, не хватились ли пропажи двух паспортов.

Сухарева башня встретила Никиту непривычной тишиной. Славное время отпуска! Пылятся на полках навигацкие словари, лоции и карты, отдыхают натруженные глотки педагогов, сохнут без употребления розги, сваленные в углу "крюйт-камеры".

Но не все студенты разъехались по домам. Кого задержали за провинность, кого забыли родители и не выслали денег на дорогу, а некоторым было просто некуда ехать. Оставшихся в Москве школяров, чтобы не шатались без дела, сторож Василий Шорохов приспособил чинить поломанный школьный реквизит.

Столярная мастерская расположилась во дворе в тени тополей. Колченогие столы, разломанные лавки и стулья были свалены в гигантскую кучу, словно не для починки, а для невиданного аутодафе скорбных останков навигацкой школы. Между деревьев были натянуты в два яруса веревки, и развешенные на них для просушки карты напоминали паруса допотопного корабля. Над этой странной мастерской гордо реял прикрепленный к бузине морской вымпел. Шорохов собственноручно подновлял его красками и штопкой.

Когда Никита пришел на школьный двор, Шорохов, сидя на корточках, варил на костре клей.

- Здравствуй, Василий. Скажи, Котов появился?

- Котова вашего мыши с кашей съели, - ответил Шорохов, не оборачиваясь.

- А Фома Лукич где?

- Придет сейчас, обождите.

Шорохов поднялся, вытащил из кучи поломанной мебели кресло и поставил его перед Никитой, не то предлагая сесть, не то приглашая заняться починкой.

- Какова пробоина, а? - задумчиво сказал он, стараясь запихнуть под гнилую обшивку сиденья торчащие во все стороны пружины. А, черт с ним! - И сторож, схватив кресло за ножку, с размаху бросил его в общую кучу. К ногам Никиты из недр хлама выкатился помятый глобус.

- Черт с ним! - весело повторил Никита и ударил по глобусу ногой. Василий, дай-ка я твой портрет нарисую.

- Не велика персона. А рисовать, как бомбардир русского флота клей варит, это, прости господи, срам.

- Я потом пушку пририсую. Стань у тополя. Ну, пожалуйста. "Хороша фигура, - думал Никита, быстро водя углем по бумаге. - Пушку надо справа пририсовать. А из тополя сделаем фокмачту... "

Кончить портрет Никите не удалось, потому что во дворе появился Фома Лукич, и сторож, смущенный, что его застали за таким странным занятием, как позирование, повернулся к живописцу спиной.

- Как поживаете, батюшка князь? - писарь непритворно был рад видеть Никиту.

- Благодарствую. Поговорить надо, Фома Лукич.

- Пойдемте ко мне.

В библиотеке было прохладно и тихо, как в церкви. Одинокая оса билась в стекло. Никита привычно пробежал глазами по золоченым корешкам книг, и тоска сжала его сердце: "А ведь я сюда не вернусь, - подумал он. - Уеду и не вернусь".

- Какие новости, Фома Лукич? Был ли где пожар?

- Как не быть? Каждый день горит.

- А ловят ли разбойников?

- Как не ловить? На святой Руси да не бывать разбойникам! - Писарь нагнулся к уху Никиты, и, прикрыв ладонью рот, прошептал скороговоркой: От Котова письмо пришло.

- Да ну? - удивился Никита.

- Оч-чень странное письмо. Не знаю, что и думать. Не арестовали ли вашего штык-юнкера?

- За что его можно арестовать?

- А заговор? Государыню хотели отравить.

- Одумайся, Фома Лукич. Котов-то здесь при чем?

- Штык-юнкер человек темный. Мне его осведомленность во всех делах всегда была подозрительна. Про Корсака он тогда первый бумагу написал.

- А что? - насторожился Никита. - Был и второй, кто написал донос на Алешку?

- Нет. Замяли дело. Про вашего друга вспомнят только осенью.

- Слава богу. А что написал Котов в своем письме?

- Отставки просит по болезни. Но письмо писал не он. Я его руку хорошо изучил. Да и стиль чужой.

- Откуда письмо?

- Неизвестно. Писано в дороге, такие конверты и бумагу дают обыкновенно на постоялых дворах.

- Так почему ж ты все-таки решил, что Котов арестован?

- Насмотрелся я, батюшка, за свою жизнь. Был человек, и не стало человека - значит, либо умер, либо арестован.

- Я по нему тужить не буду. Дали ему отставку?

- Дали, - кивнул головой писарь. - Но все это мне очень не нравится.

- Скоро я уеду, Фома Лукич. Запиши мой адрес в Петербурге. Если что узнаешь нового - сообщи.

На пороге своего дома Никита встретил теткиного кривого лакея. Сапоги он сменил на белые чулки и туфли с пряжками. Франт, да и только! В руке он сжимал пузырек со снадобьем и вид имел таинственный. Никита давно заметил, что все клиенты выходят от Гаврилы с таким же таинственным выражением лица, словно только что запродали душу дьяволу и теперь прикидывают - не продешевили ли.

Лакей поклонился, не подобострастно, а как-то даже изящно, и сообщил, что княгиня Ирина Ильинична сегодня в духе, всех принимает и со всеми любезна, и коли видеть тетушку надобность у Никиты не отпала, то лучшего дня, чем сегодняшний, придумать трудно. И Никита опять пошел к тетке.