Большая игра. Книга 2 (СИ) - Михаил Беляев

улыбку и слова, да удивительное ощущение её прохладных пальцев на своей руке.

«Уходи».

— Мы сбежим вместе, вот увидишь, — на детском лице расцвела добрая улыбка, от одного вида которой ему хотелось кричать.

«Спасай себя!»

— Знаешь, кажется, ты мне нравишься, — мягкие, тёплые щёчки украсил румянец, различимый даже сквозь грязь и слёзы. Внутри всё сжалось так, словно чья-то сильная рука проникла внутрь тела и стиснула саму душу, выжимая из неё всё без остатка.

«Убирайся же! Ты умрёшь!»

— Я люблю тебя, понял? — её прохладная рука потрепала голову, погружаясь в непослушные волосы. Он ощутил, как по щекам побежали обжигающие, словно угольки, слёзы. Из груди вырвался сдавленный всхлип.

«Я не хочу снова видеть твою смерть!»

— Не плачь, дурачок… — её пальчики обняли лицо, стирая со щёк слёзы: — Я же с тобой!

«Я не выдержу этого снова!»

— Пожалуйста… живи…

В её ослепительно голубых, прекрасных, как луна, глазах застыли слёзы. Он прижимал к себе распластанное на земле тело, из которого толчками уходила жизнь. Тёплое и липкое от крови платье пристало к ладоням, всё ещё сжимавшим её хрупкие плечи. Даже сейчас она улыбалась. Стиснув до скрежета зубы, он прижимал к себе её аккуратную головку, стараясь не смотреть на изорванное пулями тело.

«Я не хочу жить без тебя! Больше никогда!..»

— Я люблю… тебя…

Он сидел на земле, в кромешной тьме и холоде, прижимая к себе бездыханное тело той, которая полюбила его, и кричал так, что смолкали все звуки леса. В недвижимом, холодном воздухе разносились лишь его бессильные, полные ярости и отчаяния крики — его реквием по любви.

«Я больше никогда не смогу этого выдержать».

Это повторялось снова и снова, раз за разом он тонул в бездне боли и отчаяния, прижимая к себе коченеющее тело девочки, открывшей ему душу. Открывшей его душу. Но каждый раз он всё острее ощущал, как с её смертью что-то очень важное умирало и в нём.

Он лежал на траве, стиснув её в объятьях, до самого рассвета. Он нё ощущал окоченевших ног и рук, он не чувствовал, как подошедшие люди начали бить его прикладами, силились расцепить его руки, мёртвой хваткой стиснувшие тело любимой.

Когда его сознание погасло, перед глазами всё ещё было её прекрасное лицо, потускневшие глаза и слёзы, так и не скатившиеся по испачканным, мягким щекам.

Когда он пришел в себя, её уже не было.

Он никогда не видел её могилы. У него не было шанса узнать о ней ничего. А со временем он стал забывать запах её волос, вкус ее слез, её смех и сам её голос.

Он забыл её имя. Но каждую ночь, сходя с ума в бесконечных повторах, он прижимал к себе холодеющее тело полюбившей его девочки и беззвучно кричал посреди пустынной поляны, посреди мертвенного мрака под небом, исколотым холодным светом звёзд.

Он вскочил посреди ночи с криком, едва не падая с кресла — кровать так и стояла заправленной с первого дня их приезда. Сердце колотилось как бешеное, по щекам бежали слёзы. Сорвав с себя одеяло, Алголь прошел в ванную и умылся, с остервенением плеская в лицо холодной водой. До уха донёсся стук в дверь и приглушённый голос майора.

— Алголь, всё в порядке? Я слышала крик… Открой дверь.

Растерев лицо полотенцем, он направился к двери. Щелкнул замок, тусклый свет ночных светильников из коридора проник во тьму его номера. Майор, одетая лишь в тонкую ночную пижаму да накинутую поверх куртку, выглядела обеспокоенной.

— Эй, что-то случилось?.. — её взгляд буквально ощупывал лицо ретранслятора: — Могу я пройти внутрь?

Он молча отошёл в сторону, освобождая проход. Кира вошла и практически беззвучно прикрыла за собой дверь, включив свет.

Смятое одеяло, валявшееся на полу, шум еле бегущей воды из ванной, небрежно висящее на дверной ручке полотенце. Она подошла к застелённой кровати и провела рукой по покрывалу. Холодное.

— У тебя кто-то был?

Он отрицательно покачал головой. Майор с сожалением вздохнула: — Ну и зря. Та девчонка, Электра, кажется, была бы непрочь…

— Это был кошмар, — резко оборвал её ретранслятор. Ехидная улыбка, едва показавшаяся на лице Киры, растаяла без следа: — Снова?..

Он кивнул. Майор вздохнула и опустилась на кровать, жестом приглашая его сесть рядом. Алголь, помедлив, занял своё место в кресле.

— Я понимаю, что мы не настолько близки, чтобы ты открывался мне, но может быть, расскажешь? — стараясь выглядеть непринужденно, она откинулась назад: — От этого обычно становится легче.

Он продолжал молчать, изредка переводя взгляд на Киру. Если присмотреться, он мог увидеть сквозь полупрозрачную ткань пижамы её фигуру, изогнутую линию бёдер и крепкую, упругую грудь. Алголь опустил глаза.

— Знаешь, мне тоже снятся кошмары, — она подняла глаза к потолку, прикрывая веки: — Снится Николай. Снится, как меня душат в коридорах Института. Как одного из вас убивают в бою. Людям обычно снятся их страхи. То, что они не хотят, чтобы оно случилось.

— Это уже случилось, — шепотом произнес он без тени эмоций: — Уже давно.

— Тени прошлого… — она снова посмотрела на него.

Один бог знал, сколько всего видели эти тёмные, подернутые вспышками разрядов глаза. Она ощутила такую глухую боль и одиночество, что душа невольно сжималась в комок. Кира вспомнила себя в шестнадцать, вспомнила, как плакала ночами напролёт по погибшему отцу, как отказывала себе в праве любить, радоваться, быть человеком. Она наказывала себя за то, что осталась живой. Если бы тогда был кто-то, кто вырвал её из плена боли и самобичевания, просто обнял и сказал, что всё будет хорошо — может и её жизнь сложилась бы иначе?

Вздохнув, она встала с кровати: — Проводи меня, пожалуйста.

Уже открыв дверь, она развернулась и еще раз посмотрела в его безразличное лицо.

— Тебе нужно выспаться, завтра важный день.

Он коротко кивнул. Мысленно упрекая себя за нерешительность, Кира произнесла: — Алголь…

Спокойный, холодный взгляд ретранслятора упёрся в её лицо. Сплошная, непроницаемая стена, которой он отгораживался от столь жестокого мира. Нерушимый барьер. Она подалась вперёд и обняла его, прижимая к себе.

— Прости нас, если сможешь, — губы Киры были прямо напротив его уха, заставляя вздрагивать от тёплого дыхания, ощущавшегося кожей: — И за то, что я — не она. Но кто-то же должен.

— Вы не должны…

— На моём месте должна быть другая, — она улыбнулась и расцепила объятья, выпуская отшатнувшегося ретранслятора: — А до тех пор я буду здесь.

Он опустил глаза — впервые за всё время, что она знала этого угрюмого и