Личный дневник моей фиктивной жены - Виктория Стальная

при встрече да под бокальчик похвалиться, но не более того. Ведь успех в любом деле может быть зыбок и уйти как песок сквозь пальцы, уж я это прекрасно знаю, плавали. Моя ещё недавняя одурманивающая симпатия к Марго сменилась холодным равнодушием. То ли разум взял верх, то ли с меня сошла пелена нелепой благодарности Маргарите за дружбу и поддержку Вероники. Стоп! А была ли пресловутая дружба? Никто о Марго не слышал никогда, даже мой дорогой зам, по уши влюблённый в Нику. Мысли сменяли одну за другой, словно я еду по американским горкам, меня даже слегка «мысленно укачало». Но ведь мы все, особенно я, как выяснилось, не знали настоящую Веронику. Стало быть, её дружба с Маргаритой имела место быть. И всё равно я не понимал, неужели моя светлая Ника дружила с этой ведьмой? Я отказывался верить в сию дружбу. Что бы Маргарита там не пела: «Мы с ней, знаете ли, дополняли друг друга. Как огонь и вода. Я же та ещё чертовка!» Расследовать она со мной что-то собралась… Эх, на минуту я пожалел, что 90-е уже прошли, а то бы я фрау Ротенберг допросил саму, как следует. Я решил не удовлетворять желание Марго ещё подискутировать и медленно безмолвно двинулся к выходу кладбища. Не знаю, что там за мысли роились в голове у фрау Марго, но она тихо и покорно последовала за мной. Всю дорогу, что мы ехали до дома Паши Баршая, где он милостиво предложил организовать поминки, никто из нас не проронил ни слова.

Глава 21

— Маргариточка, детка, как? Как всё прошло? Я не поехала на похороны Никулички, не могла это вынести. Всё было достойно? У меня сердце всё заходится, никакие лекарства не помогают.

— Зинаида Макаровна, родная, всё прошло чинно и благородно. Уверена, Нике бы понравились её похороны. А что это мы сердце не бережём? Стольких лоботрясов и хулиганов выучили, воспитали, и сердце сберегли, а теперь что?

— Полно тебе старуху бранить, Ритулечка. Я ведь сама всё понимаю. Но никак не могу унять боль утраты. Как же моей Вероникочки больше нет на белом свете? Вот ещё совсем недавно мы чай с ней пили, она нам с Алёшенькой приготовила свой фирменный вкусный борщ. А какие Ника мне в её «Просто Я» сшила наряды! Я их теперь даже надеть не могу, загляну в шкаф, посмотрю на эти семь великолепных нарядов и свою родную Веронику вспоминаю, плачу, плачу. Она же мне как доченька была! Я всегда нарадоваться не могла, что сыну Бог такую замечательную невесту послал. А теперь он один как перст. За что нам эти наказания, милая?

— Какая же вы старая, Зинаида Макаровна?! Вы у нас ещё ого-го! И наряды мы эти ваши новые обязательно выгуляем! Я же Нике обещала о вас позаботиться, так ведь? Вот, теперь вы можете согреться под моим тёплым крылышком. Мне тоже горько, что нашей девочки больше нет с нами. Но пути Господни неисповедимы. Нельзя нам отчаиваться, унывать сейчас. Уныние — грех. Да и Веронике бы не понравилось, что мы живые здесь грустим, слезами землю орошаем. Нам её надо отпустить со светлой лёгкой радостью на сердце.

Мы с Илларионом недоуменно наблюдали за странным диалогом моей мамы и фрау Ротенберг. Рубрика была без комментариев. Мне даже было нечего сказать. Как-то захотелось снова напиться до беспамятства. Я посмотрел по сторонам, Лёвушкин тоже. Над чем мы с ним оба не преминули поржать от души.

— Что, Алёшенька, скрытые камеры ищешь, думаешь, нас разыгрывают?

— Вроде того. Тебе тоже так кажется? Я ведь не один вижу и слышу это безумие?

— Нет, ты сходишь с ума не один. Но нас, похоже, удивлено только двое. Ты посмотри, все, абсолютно все здесь присутствующие смотрят на происходящее спокойно, как будто, так и должно быть. Ты мне ничего не хочешь сказать, Алексей Владимирович?

— Илларион Львович, ты предлагал меня упаковать? Упакуй меня пожалуйста подальше отсюда.

— Поздно батенька, это предложение было подарочным бонусом и теперь уже не действует! Да и мне, знаешь ли, доставляет удовольствие, что фрау Ротенберг доводит ещё кого-то, кроме меня.

— Бессердечный ты человек, Лёвушкин, редиска!

Насмеявшись со своим новым другом — Илларионом. Да, я в тот момент приятно осознал, что у меня, оказывается, появился друг и соратник в лице майора Лёвушкина. Вот так, как говорится, друзья познаются в беде. И у меня значительно улучшилось настроение от этого умозаключения и от нашей ироничной с Илларионом беседы.

Я не стал дальше слушать, о чём там щебечут моя мама и Марго. В целом я был не против, что моя маман нашла отдушину в чьём-то лице кроме моего. Тем более я сам нуждался в спасительной отдушине, да и вообще надо было заниматься расследованием. Нам с Лёвушкиным ещё столько всего предстояло…

Я прошёл в просторную залу Пашиного особняка. Сразу было видно, что Баршай обустраивал и зал, и весь свой особняк дорого-богато и безвкусно и сам, без помощи дизайнера. Ох уж это ужасное сочетание алого, бордо и золота/позолота во всём интерьере: в бархатных тяжёлых портьерах с увесистыми и в то же время роскошными занавесками в виде ламбрекенов, оснащенных бахромой, драпировкой, и собранными в складки, в стульях с мягкой обивкой и утяжкой, похожих на раздутых объевшихся чиновников, с гнутыми массивными ножками-лапами в стиле ампир, в диване с множеством пышных подушек и резными подлокотниками, даже в овальном большом столе на двух громоздких ножках, и тот выглядел гротескно торжественно, просто угнетая своей нелепой величественностью. На деле же ампир выглядит восхитительно, если в интерьере детали, мебель подобраны грамотно, лаконично, со знанием дела, в меру и со вкусом. Но Паша застрял в наших 90-х, и у него не было жены с таким эстетическим вкусом и умом, как у меня. Ему надо было блеснуть перед другими своими «хоромами». Возможно, и я бы сделал в своём доме всё ровно также, если бы не Ника…

Возле стола суетились Анжела и Настенька, помогая накрывать шеф-повару «Пегаса» Михаилу Пшеничному, который вызвался организовать приготовления для поминок. Настя, надо заметить, уже была снова при параде и весела, словно у них с Олегом не произошло никакой размолвки. Вот я всегда завидовал таким людям — не обременённым разумом, ведь они совершенно не думают, не парятся, живут себе просто, не напрягаясь. На одном из стульев, похожих на раздутых чиновников, сидел не менее раздутый Модест Эммануилович. Был