Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

Перед тем как они прикончили десерт, Грейс приняла вызов Кларка, изобразив почти бессловесную пародию на Купера в роли шерифа Кейна, от которой все смеялись до упаду.

— Да! — воскликнул Фрэнк, одобрительно хлопая в ладоши. — Думаю, он именно так и выглядел.

— Как будто у него запор? — смеялась Ава.

— Это ты сказала, моя радость, не я. — И он страстно поцеловал жену в губы.

Находчивость и остроумие актеров создавали на съемочной площадке замечательную обстановку. Хотя для съемки большинства сцен требовалось множество дублей, потому что Джон Форд оказался таким же взыскательным, как Циннеман, никто не жаловался. Ведь было так приятно посидеть в тени раскидистых кенийских дубов или посмотреть животных в загонах и узнать побольше об этих слонах, обезьянах и даже львенке от худых местных жителей, которые за ними ухаживали. Кожа этих мужчин, как отметила Грейс, была настолько черной, что Форди и Жозефина по сравнению с ними казались почти такими же белыми, как она сама.

Еще нескольких местных жителей наняли, чтобы помогать режиссеру на съемочной площадке, и Грейс чувствовала себя очень неловко от того, как с ними обращались. Когда один из них, всегда приходивший в свежевыглаженной белой рубашке и брюках защитного цвета, задал вопрос оператору, тот отбрил его со словами:

— Если будет время, потом объясню.

Грейс сильно сомневалась, что это «потом» когда-нибудь наступит.

Все великолепные рестораны, в которых они питались, были заполнены исключительно белыми иностранцами вроде нее, а работали там чернокожие, молча наполнявшие стаканы водой, убиравшие тарелки, подававшие верхнюю одежду. Грейс было интересно, что сказала бы об Африке Жозефина.

Грейс больше всего нравилось ночевать в гостиницах: тамошние кровати и температура воздуха в номерах годились для жизни куда лучше, чем так называемые роскошные хижины возле реки, где они иногда спали. Но хижины были хороши тем, что помогали Грейс и другим актерам проникнуться духом своих персонажей, которые жили в непривычной для них дикой африканской среде, — конечно, за исключением Кларка, постоянно игравшего мужчин, способных легко справляться с лишениями, а потом привести себя в порядок лучше какого-нибудь опрятного интеллектуала, лишив того шансов завоевать сердце девушки.

Грейс гадала, сможет ли когда-нибудь сыграть роль вроде той, что досталась Аве. Та, знойная и ироничная, носила капри и блузки, расстегнутые именно так, чтобы выглядеть чувственной, ее короткие волосы являли взорам как раз такую шею, которую всякий мужчина захочет целовать и целовать, спускаясь губами к ключицам. У Грейс были подозрения, что подобная роль самой ей светила только на Бродвее, где рамки амплуа не столь жестки, как в кино, и артисты могут вырваться из накатанной колеи. Чтобы блистать в качестве героини-любовницы на большом экране, у нее была недостаточно пышная грудь, и неважно, что она умела говорить с хрипотцой, как будто выкуривала за день пачку сигарет. «Это просто не твое, Грейс. Не будь такой глупышкой», — казалось, твердил в ее голове целый хор знакомых голосов.

Для съемочной группы настали хорошие времена: днем они продуктивно работали на съемках «Мо-гамбо», вечерами ели, пили, шутили, играли в карты и шарады. Так прошли день рождения Грейс, День благодарения и Рождество, накануне которого был день рождения Авы, который тоже принес много радости. Однако к концу года ощущение новизны происходящего стало притупляться. Дело в том, что сценарий, честно говоря, был так себе, к тому же все подустали и начали скучать по удобствам своих американских домов. Грейс и сама грезила о своей ванне с ножками в виде птичьих лапок, наполненной горячей водой.

Все гадали, вытащат ли фильм режиссура Форда такая звезда, как Гейбл, ну и, конечно, сделанный по мере сил скромный вклад всех остальных. Стояла жара, все нянчились с укусами насекомых или больными животами, ставя под подозрение ту или иную пишу либо отказываясь от коктейлей со льдом, если бедный официант не мог дать гарантию, что воду для них трижды прокипятили. Фрэнк, которому было особо нечем себя занять, стал пить слишком много пива, раздражая Аву своим желанием постоянно держать ее при себе, когда она не участвовала в съемках.

— Мне нужно немного побыть одной, понимаешь? — сказала она Грейс в дамской комнате гостиницы, старательно крася полные губы вишневой помадой и поправляя глубокое декольте, чтобы оно выглядело особенно эффектно.

Грейс подвела губы коралловой помадой, одернула кружевную юбку-карандаш и устало подумала, что разница в цветах и стилях отражает также и разницу между ними самими — как на экране, так и вне его.

Как-то в один из первых вечеров пятьдесят третьего года Грейс и Кларк остались одни за ресторанным столиком, на белой скатерти которого еще стояла посуда после недавнего ужина. Кларк курил одну из своих сигар, распространявшую вокруг запахи табака и гвоздики.

— Как твои дела, Келли? — спросил он, глядя не на Грейс, сидящую за два стула от него, а на завитки белого дыма, выпущенные им в ночь.

— У меня все хорошо, спасибо.

Она помолчала, внезапно ошутив, что в животе порхают бабочки. Не стоило признаваться Кларку Гейблу, что иногда по утрам ей до сих пор приходится щипать себя, чтобы убедиться: все это происходит на самом деле, а не во сне, она именно там, где она есть, именно с теми людьми, которые ее окружают.

— Мне нравятся фильм и все в нем, и каждый день я получаю какие-нибудь новые сведения. Ты знал, например, что слоны узнают себя в зеркале и избегают есть листья с определенных деревьев, потому что не любят муравьев, которые там обитают?

Кларк усмехнулся:

— Твой энтузиазм просто восхищает, Келли.

Это прозвучало как-то… не то чтобы покровительственно, нет. Скорее, ностальгически.

— А как насчет тебя, Кларк? Ты получаешь удовольствие? — спросила Грейс.

— Здешнее общество для меня интереснее съемок, — ответил он, чуть улыбаясь. Эта полуулыбка выглядела одновременно и сладкой, и горькой. — Ты не забыла, что я уже снимался в этом фильме больше двадцати лет назад? Когда тебя второй раз снимают в одном и том же кино, понимаешь, что ты динозавр. А чтобы ты выглядел моложе, тебе подбирают партнерш того же возраста, что и в прошлый раз.

— А мне кажется, это говорит о том, что ты не сдаешь своих позиций, — возразила Грейс. — И разве не здорово думать о том, что все мужчины твоего возраста хотели бы оказаться на твоем месте?

Кларк засмеялся и поднял глаза к небу:

— На самом деле это не так. Не совсем так. Я — фантазия, так же как и ты. Дамы хотят быть со мной, джентльмены хотят быть мной. Но только те два часа, пока идет фильм. А после его окончания все с радостью расходятся по домам к своим супругам и мясным рулетам.

Она подняла бровь:

— Ты хочешь сказать, что и сам бы пошел домой к мясному рулету?

— Может быть, — ответил он, а потом рассмеялся (явно над самим собой) и добавил: — Не слушай меня, Келли. Я просто старый болтун.

Вдохновленная их внезапной доверительностью Грейс спросила:

— А как ты думаешь, что я за фантазия?

— Это легко. Ты — светская девушка-недотрога. Слишком прекрасная, чтобы действительно добиваться тебя, но в интимные моменты своей жизни мужчины будут думать о тебе всякие гадости.

— Они же вроде бы счастливы со своими мясными рулетами?

— Ты поймала меня, Келли. Да, они счастливы. Но в минуты недовольства они могут предаваться фантазиям о ледяной Грейс Келли и о том, как могли бы заставить ее оттаять.

— Оттаять? Какой ужас. Неужели меня действительно так воспринимают?

— Это хорошо, Келли. Мало кто из девушек может делать то, что делаешь ты. Вивьен могла, но в версии погорячее, она словно готова была ошпарить того, кто подойдет слишком близко. — Он произнес это с таким восхищением, что Грейс страшно захотелось понять, чем оно вызвано.

— А на твой взгляд, я могла бы сыграть роль вроде Авиной?

— Пойми, ты задаешь неправильный вопрос. Тебе надо бы спросить, для чего тебе нужна такая роль. Ведь ты — недосягаемая, ценный трофей. Зачем становиться соседской девчонкой?