Лекарство от любви – любовь - Ольга Егорова

Возможно…

– Ты любишь Шуберта? – почему-то спросил он у Вари. И почему-то еще раз снова тряхнул ключами.

Она смотрела на Германа с некоторым недоумением, судя по всему, не понимая столь очевидной для него связи между связкой старых ржавых ключей и музыкой Шуберта.

– По настроению. Иногда могу слушать его часами, а иногда забываю на несколько месяцев.

– Знаешь, что это за ключи?

– Догадываюсь. Мы будем кататься на каруселях?

– Если ты не против…

Черт возьми, она была не против! Он понял это прежде, чем услышал от нее это «не против», прочитал в ее взгляде.

Стало немного легче. Груз прожитых лет уже не давил непосильной тяжестью на плечи. Он еще ощущался, но становился все невесомее. С каждой секундой, пока длилась ее улыбка, пока длилось это ее «не против», груз таял, растворялся в прохладном воздухе апреля, в нотах анданте, в шелесте листвы, в шуме дождя. В ее глазах…

Необыкновенных глазах. Необыкновенного синего цвета, того синего, который так любили художники эпохи Айвазовского. Цвета синего неба, отраженного в синей воде. Цвета того неба, которое ложится на город мягким покрывалом, сотканным из придуманных голубых лилий, покрытых тяжелыми каплями росы.

В ее глазах, которые были так похожи на глаза Пашки.

Мокрые ресницы едва заметно дрогнули. Легкий порыв ветра донес запах сладкой черешни, черной и крупной, слетевший с ее губ.

– Не против. Только как ты себе это представляешь?

– Да очень просто. – Осмелев, прямо-таки одурев от этой синевы ее взгляда и от музыки, заполонившей собой весь парк, он взял ее за руку и потянул за собой: – Идем. Знаешь, в детстве это у меня получалось неплохо и очень быстро. Главное – открыть будку, а в рычагах я уж как-нибудь разберусь. Идем, идем скорее.

Будка располагалась неподалеку. Они одолели пространство почти бегом, и теперь Герман уже даже не задумывался о том, что капли летят на брюки, что его брюки становятся безнадежно грязными, безнадежно заляпанными…

Безнадежно. Наверное, в первый раз за прошедшие десять лет он почти смаковал это слово. Впервые за столь долгий, почти световой, промежуток лет оно приобрело такой волшебный привкус сладкой черешни, крупной и черной. Впервые зазвучало нотами, сказочными нотами анданте. Ликующими нотами…

Черт с ними, с брюками. Он отнесет их в прачечную – и дело с концом. Там их ему и погладят. Стоило ли вообще беспокоиться о таких пустяках?

Остановившись, они столкнулись с неожиданной проблемой. Ключей было много, штук пять, а будка одна. Конечно же, Герман не смог вспомнить, какой именно ключ он вставлял в замочную скважину этой будки лет пятнадцать назад.

– Черт. – Он покрутил ключи в руке. Анданте смолкло – ключи печально звякнули си-минор, симфония номер восемь, «Неоконченная»…

Все тот же Шуберт, только теперь – печальный.

– Да перестань ты трясти этими ключами, – рассмеялась Варя. – И перестань смотреть на них так вопросительно. Они тебе все равно ничего не скажут. Если есть ключ, значит, найдется и замок, который он открывает. Правильно ведь? Ну, дай их сюда, я сейчас определю быстро…

Герман покорно передал Варе весь струнный квартет с виолончелью в придачу. Она недолго разглядывала практически одинаковые по форме ключи, потом вытянула из связки один и протянула Герману:

– Попробуй этот.

Герман попробовал, и ключ подошел. Легко и беспрепятственно проник в замочную скважину весьма примитивной формы и повернулся, открывая запор.

– У тебя великолепно развита интуиция, Варя.

– Ты хочешь сказать, у меня аналитический склад ума? – уточнила она насмешливо. – Посмотри, у ключа здесь широкий рубец, и в замочной скважине точно такой же…

Все стало понятно и просто.

Он улыбнулся безнадежной улыбкой, подумав о том, что у нее, наверное, и правда аналитический склад ума. А у него… У него вообще нет никакого склада ума. Вообще складировать нечего, одна пустая голова с ушами.

По крайней мере в этот вечер. Уши работают, извлекая Шуберта из перезвона ключей, а мозги… Мозги в бессрочном отпуске. В отгуле, в запое…

Теперь оставалось запустить рычаг. Герман сосредоточился, почему-то опасаясь, что даже с этой пустяковой задачей справиться не сумеет. Присутствие этой девушки рядом лишало его уверенности – в себе и в реальности существования окружающего мира в том числе. И в реальности существования ее, этой девушки, в этом мире тоже… Впрочем, взамен оно дарило надежду. Непонятную надежду непонятно на что, но и это после десяти лет строгого воздержания было уже неслыханным подарком судьбы.

Рычаг повернулся.

Карусель некоторое время постояла в нерешительности, словно просыпаясь после зимней спячки, словно раздумывая, не рано ли ее разбудили. А потом, медленно и лениво качнув боками, поплыла, торжественно пронося мимо пряничные фигуры белоснежных сказочных лошадок, верблюдов и слоников в нарядных попонах… Герман, узрев наконец-таки все это великолепие, едва не выругался при даме вслух.

Черт, ну разве можно быть таким идиотом?

Ну неужели нельзя было сначала подумать над тем, что ты делаешь, а уже потом – делать? В парке полным-полно каруселей и качелей для детей более среднего возраста. Более того, в этом парке – одна-единственная карусель для детей младше трех. Нужно было не таращиться на ключи, как идиот, нужно было сначала посмотреть на карусель. На все это лошадино-верблюдно-слоновье безобразие, а уж потом… И где они были, его мозги?

«В отпуске, – насмешливо шепнула память. – В отгуле, в запое…»

И что теперь? Сажать даму на верблюда? «Варя, этот так замечательно – почувствовать себя двухлетним карапузом, знаешь, прекрасный возраст, лучше любой молодости, и есть своя недосказанная прелесть в том, что приходится мочиться прямо в штанишки…»

– Тьфу, черт, – только и сказал он. И поднял виноватые глаза на Варю.

Варя смеялась. Смеялась беззвучно, неслышно, но смех этот дрожал в ней перезвоном сотни колокольчиков, еще секунда – и он вырвется наружу, заставив стыдливо умолкнуть все на свете ключи, претендующие на звание струнного квартета с виолончелью в придачу.

Потому что смех этот и есть та самая волшебная музыка, которой нет названия, которую еще никто не придумал и которую так мечтал придумать любой из великих, из гениальных, из самых талантливых…

Мечтал, пытался, мучился всю жизнь – но не сумел. Лишь бледная тень этой музыки запечатлелась в веках унылым собранием сочинений – пыльных нотных тетрадей под названием «классика».

«Нет, – подумал Герман, – даже Шуберту такое не под силу. Даже анданте кажется незатейливым попсовым мотивчиком по сравнению с хрустальной прозрачностью этого смеха, этого перезвона…»