Правда о «золотом веке» Екатерины - Андрей Буровский

САМОЕ БЕСПРАВНОЕ СОСЛОВИЕ

А одновременно дворянство — самое бесправное, самое зашуганное сословие в Российской империи.

То есть мордовать крестьянина мог буквально кто угодно — и чиновник государства, и помещик. Но чиновники появлялись в деревнях нечасто, и даже эксцессы выколачивания недоимок в каждой отдельно взятой деревне продолжались по два месяца в году, не больше. И это — эксцесс, исключение из правила.

Помещики тоже в деревне по большей части не живут. В некоторых поместьях доживают свой век совсем дряхлые владельцы. В других мамы выращивают совсем маленьких детей, — приезжают на год, на два. Такие помещики не вызывают у крестьян скверных чувств, наоборот, вернувшиеся защитники Отечества, израненные турками или поляками, вызывают только сочувствие и любовь. Их рассказы увлекательны, защита Отечества вызывает у крестьян только глубокое понимание и уважение, а снабдить их свежей рыбой или огурцами нового урожая нетрудно. А пока развитие денежного хозяйства не заставило помещиков стать пожаднее, они спокойно смотрят на недоимки.

В результате крестьянин большую часть года живет вне пристального внимания начальства — и помещика, и чиновника. Живет патриархально, подчиняясь меньше всего писаным законам, а больше всего традициям.

Член общины, корпорации, «обчества», он имел дело в первую очередь с такими же, как он, или с выборными старейшинами. Эти сообщества жили не по писаным законам, а по традициям: по правилам, которые даже порой не очень осознавались, но которые никто и никогда не нарушал.

Живя по традициям, человек не совершает личностного выбора, не вступает в полемику. Он поступает неким единственно возможным способом. Таким, который веками назад придумали мудрые предки, не утруждая собственного разума. Традиция не демократична: она сразу расставляет всех по рангу, по чину, по месту, определяет, кто главнее и насколько. Но традиция обеспечивает человеку социальные гарантии, защиту. Пока человек выполняет установленные «от века» правила, он точно знает: ему ничто не угрожает.

Традиция может потребовать унизиться, согнуться в поклоне, буквально простереться ниц. Но это унижением не считается, а пока выполняешь требования традиции, тебя не могут унизить, обидеть. Традиция требует безоговорочного подчинения тем, кого она считает высшими, требует подчинить собственные интересы интересам «обчества». Но по традиции и тебе всегда дадут то, что тебе полагается, а если все–таки обидели — всегда найдутся те, кто вступится за тебя. Не могут не вступиться! Потому что если высшие не соблюдут традиции, они поставят под сомнение свое место в обществе, свое положение «высших».

Для дворянства же после Петра не существовало никакой традиции, — она попросту не успела сложиться.

Дворянство все время на виду, и при этом оно вовсе не имеет больших прав, чем любое другое сословие. Нет ничего, что можно было бы по отношению к крестьянину, а нельзя — по отношению к дворянину. Но крестьяне–то не так заметны, а вот дворянство…

Можно привести много примеров самого фантастического бесправия дворянства. Так прямо и рассказывать историю за историей, каждая из которых покажется совершенно невероятной. Приведу некоторые, производящие самое дикое впечатление.

Есть такой русский военно–морской род — Бутаковы; каждое поколение этого рода служило и в данный момент тоже служит в морских офицерах. Первый Бутаков, Олимпий, или Евлампий, Бутаков начал служить с 1688 года, с первой потешной флотилии Петра на Переяславльском озере.

Во время Северной войны Бутаков стал капитаном 18–пушечной шнявы. Однажды он на своей шняве заблудился в тумане, опоздал на 10 дней в Кронштадт и за это был запорот почти насмерть. Во всяком случае, много лет спустя у Олимпия тряслись колени, и ходить он мог, только опираясь на палку.

Здесь речь идет о крупном полководце, лично известном Петру. Что же говорить о самых обычных, «рядовых» дворянах или тем более о «худородных» служилых людях, без больших богатств и без обширных связей при дворе?!

В истории навсегда остался след Дмитрия Овцына, который был штурманом у Витуса Беринга во время Великой Северной экспедиции. А был у него родной брат Лаврентий Овцын, и как–то он совершил такое же «преступление», что и Бутаков — заблудился в тумане, — Лаврентий Овцын, родной брат Дмитрия, был запорот не до полусмерти, а НАСМЕРТЬ.

Впрочем, и Артемий Петрович Волынский был выпорот собственноручно Петром, а в 1739 году собственноручно избил придворного поэта Василия Кирилловича Тредиаковского. Обидевшись на стихотворение, в котором его задел поэт, Волынский вытащил Тредиаковского из комнат Бирона, разложил на диване и «всыпал более тридцати ударов», хотя Василий Кириллович плакал, умолял о пощаде, ссылаясь на свое слабое здоровье.

Может быть, читателю интересно будет узнать, что в 1724 году, когда Пётр сек Волынского, астраханскому губернатору (!!!) Волынскому было 32 года, а Тредиаковскому в 1739–м — 36.

Наверное, в это непросто поверить, но и при Петре, и при Анне неоднократно секли… придворных дам. Я уже не говорю о том, что женщин на следствии пытали точно так же, если не страшнее, чем мужчин. Но тут — обычнейшая дисциплинарная мера, способ наведения порядка во дворце, не более.

Порой царь или высшее начальство даже не очень понимали, что творят акт насилия, — по их собственным представлениям, они совершали чуть ли не благодеяние.

В 1712 году фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву исполнилось 60 лет. Ему было уже трудно служить, тем более в военной службе, и старик попросил у Петра разрешения… Шереметев хотел постричься в монахи Киево–Печерской лавры, доживать свой век в молитвах и покое, вдали от мира.

Петр же монахов не любил и уходить в монахи Шереметеву запретил, а вместо этого нашел овдовевшему фельдмаршалу новую жену — вдову своего дяди, Льва Кирилловича Нарышкина. Анна Петровна была моложе супруга на 34 года, и как она относилась к супругу, мы не знаем. Современники, впрочем, считали брак удачным, и до смерти мужа в 1720 году Анна Петровна успела родить от него 5 детей.

Чтобы быть справедливым, отмечу высокое качество этих детей: и в плане здоровья, и в плане прекрасного воспитания, которое дала им мать.

Широко известна история Натальи Борисовны Шереметевой, которая вышла замуж за Ивана Алексеевича Долгорукого… того самого, лучшего друга Петра II, его фаворита.

Свадьба состоялась уже после опалы Долгоруких, когда к ним и прикасаться…. и приближаться к ним было опасно, не то что выходить за них замуж. А вот Наталья Борисовна вышла, и зловещий факт — никто не посмел прийти на эту свадьбу.

И в Березове она была с мужем, и под следствием тоже. Родила двух детей и не отреклась от мужа даже под следствием, когда Долгоруких свозили в Новгород, пытали, доказывали, что они колдуны соанские и шпионы ируканские… то есть что они изменники и супостаты, заговорщики против престола.

После смерти Анны и конца «анновщины» Наталья Борисовна с детьми возвращена из ссылки, ей возвращено украд… я хотел сказать, конфискованное имущество. В 1741 году ей всего 26 лет, опала позади… Жить да жить!

А молодая женщина бросила с моста в Неву обручальное кольцо и ушла в монастырь. Глупый поступок? Может быть. Но бросала кольцо не восторженная гимназистка, мечтающая о большой любви; может быть, такой она и была в 1731–м, но это было в другой жизни. Бросила кольцо в тёмную невскую воду, принимала постриг женщина, позади которой было многое: в том числе и 10 лет совместной жизни с выбранным ей человеком.

Князь Иван Долгорукий был довольно заурядным человеком? Не к нему бы такая любовь? Может быть. Но история состоялась так, как она состоялась. Наталья Борисовна Шереметева была вот такой (может быть, неразумной) и любила своей единственной любовью вот такого Ивана Алексеевича Долгорукого (может быть, недостойного).

И тем самым нам всем, мужчинам и женщинам, дан некий урок; постараемся извлечь из него пользу.

Но вернемся к тому, что сделал царь, в 60 лет женив Шереметева (и мы ведь до сих пор не знаем, был ли в таком уж восторге сам старый граф Борис Петрович Шереметев).

Так поступил царь со своим приближенным, который патриархально называл его на «ты» и по крайней мере однажды обнял и утешил. Утешение получилось своеобразным, но тут уж Шереметев не виноват… Это было в 1703 году, когда гвардия штурмовала Нарву, и под стенами Нарвы лежали живой на мертвом и мертвый на живом. Петр знал многих гвардейцев лично, со многими пил вино. Он говаривал, что доверяет своим гвардейцам больше, чем родственникам, и вот они лежали мертвые и умирающие. Пятидесятилетний Борис Петрович патриархально обнял тридцатилетнего царя:

— Не плачь, государь! Людишков хватит!

А что, если речь шла о дворянах, не знакомых лично с царем и не имевших больших связей? Тогда становились возможны эксцессы времен Анны Ивановны, когда 20 тысяч россиян побывали в Тайной канцелярии. Из них не менее 10 тысяч — дворяне. Соотношение очевидно — 10 тысяч составляли очень заметную часть всего дворянства, насчитывавшего порядка 100 тысяч человек, тогда как остальные 10 тысяч «приходятся» на 13 или 13с половиной миллионов всего населения. И даже из этого огромного множества это те, кто не сидел по деревням, не вёл жизнь, определенную обычаем, а хоть как–то соприкоснулся с миром верхних ста тысяч человек.