Прощание в Дюнкерке - Лариса Захарова

— Рига, господа, Рига! Рейс завершен, поздравляю с благополучным прибытием, — звонко сказала стюардесса.

Их встречали. Дорн не знал этого человека. Фернандес, очевидно, тоже. Встретивший пригласил их в легковую машину, и они поехали через город, минуя вокзал, за Двину На пустом летном поле, отгороженном от шоссе перелеском и рекой Лиелупе, стоял самолет с красными звездами на крыльях. Под фюзеляжем отдыхал летчик. Приветливо замахал шлемом, увидев машину. Еще каких-то три часа полета… и Москва!

Они не разговаривали. К чему слова? Разве выразить все, что эти трое сейчас чувствовали? Они только крепко пожали руку своему провожатому. По очереди стиснули по-товарищески протянутую ладонь пилота и поднялись по легкому трапу Под сиденьями, расположенными вдоль пассажирской кабины, лежали парашюты. На высоте стало холодно. Но Дорн, Фернандес, Лиханов весь полет смотрели в иллюминаторы, хотя небо было затянуто низкими тучами, земля сквозь них виднелась редко — но они чувствовали ее близость, близость родной земли, и смотрели, смотрели… Облаков становилось все меньше, земля просматривалась все лучше, вот уже видны трактора на полях, дороги, перерезавшие леса, грузовики на дорогах, крыши домов. Наконец впереди показались дома большого города.

Почувствовали, как самолет лег на крыло. Скоро посадка. Дорн видел открытую легковую машину у края посадочной полосы, видел людей, стоящих рядом с ней, — они смотрели в небо, на самолет. Дорну уже казалось, он видит родные лица. Толчок — и самолет, вздрагивая, побежал по бетонке. Моторы взревели последний раз. Все, остановка. Не верилось, ни во что это не верилось! Неужели были Коленчук, мадам Трайден, парижский вокзал, форт «Шатийон», маленький магазинчик бельгийского захолустья? Или это все приснилось в «Дугласе»? Пилот открыл дверцу и опустил трап.

— Прошу! — сказал он, широко улыбаясь. — Поздравляю, товарищи, с возвращением вас. Но пасаран! — Пилот думал, что эвакуирует интербригадовцев.

Дорн спускался последним. Он ничего не видел, кроме изменившегося, осунувшегося лица Павла Сергеевича Демидова. Он сейчас же, сейчас скажет ему все — что осознает свою вину, что…

— Сережа! Сережка! — закричал Демидов. — Сереженька! Родной! — Дорн попал в его мощные, крепкие руки, узловатые пальцы заскользили по лицу, — Сережа… Да чего же ты плачешь, глупый!… Сережа! Ну, смотри, где ты, смотри… Мы с тобой! Да скажи же хоть слово… Герой!

Дорн взял себя в руки:

— Готов, Павел Сергеевич, нести ответственность…

Демидов похлопал его по плечу:

— Потом отчитаешься, — он улыбнулся. — Глянь вон туда… — и указал на край поля. — Посмотри, кто еще тебя встречает.

На самой кромке летного поля, возле черной «эмки» стояла девушка с цветами. Демидов махнул ей рукой, она сделала несмелый шаг, еще один, и Сергей узнал Нину Багратиони. Забыв обо всем, бросился к ней — он даже не спрашивал себя, откуда она и почему оказалась здесь. На секунду замер, оглянулся на Демидова, словно ждал от него поддержки. Нина побежала навстречу, теряя цветы из огромного букета.

XXVII

Утром 29 сентября, проезжая по Бреннерштрассе к «Фюрер-хаузу», где уже томилась французская делегация — они с Муссолини запаздывали. Гитлер слегка посожалел, что конференция четырех проходит здесь, в Мюнхене, а не в том новом Берлине, который виделся ему за макетом, созданным Шпеером, бесспорно, гениальным архитектором, уловившим величавый дух германской расы. Берлин, который к 1950 году отстроит Шпеер, — это будет торжество идей нации, воплощенное величие нации: выставка трофейного оружия на вокзальной площади, роскошная опера, варьете, рестораны, бани в римском стиле, колоннады, шпили, купола — вся история мировой архитектуры поблекнет перед новым стилем города, украшенного световыми рекламами. Каждый иностранец, прибывший в эту столицу, должен будет склонить голову и почувствовать свое ничтожество. Очень жаль, что сейчас нельзя привезти в эту столицу грез Даладье и Чемберлена, очень жаль! Впрочем, Гесс еще вчера сказал, что мюнхенская встреча и без того поставила их на колени перед Германией, но уж если давать им это понять, то осторожнее… Не может старина Руди без оговорок! И Гитлер, отгоняя от себя неприятную сцену с Гессом, который все настаивает на равноправных партнерских отношениях с Англией, подумал, что уже сейчас неплохо бы заключить соглашения со строительными фирмами Швеции, Норвегии, Финляндии о поставках гранита для монументальных строений нового Берлина.

Машина Муссолини остановилась сразу же за «мерседесом» Гитлера — в «Фюрерхауз» они вошли плечом к плечу. Шмидт, переводчик, шел чуть сзади и пока молчал — молчали его патроны. Сегодня Шмидту предстоит большая работа, придется переводить сразу с четырех языков на четыре языка. Пусть пока отдохнет.

В холле Гитлер заметил Гендерсона — британский посол был бледен и, похоже, нервничал. Что-то случилось? Гитлер с любезной миной приблизился к послу. Ах, вот какие пустяки волнуют господина посла — самолет господина премьер-министра, оказывается, задерживается. Вероятно, в связи с климатическими условиями? Ну что ж, погода — это то, чем не берутся управлять даже германские синоптики. Гитлер шутил. Пусть не беспокоит господина посла, что подходит назначенное время, конференция непременно начнется вовремя. Чемберлен долетит. Сказав это, Гитлер поймал на себе встревоженный взгляд Муссолини. Шмидт перевел ему разговор с Гендерсоном. Гитлер только кивнул итальянскому другу. «Все будет вовремя», — прошептал за массивной спиной дуче Шмидт.

Муссолини стало легче. Ему ведь оглашать предложения. Дуче чувствовал себя не в своей тарелке. Гитлер встретил его в Куфштейне, на железнодорожной станции как раз между пограничным Бреннерским перевалом и Мюнхеном, пригласил его и Чиано в свой салон-вагон — там было полно военных, и салон напоминал штаб армии, действующей на передовой. Столы завалены картами и документами, а Муссолини и его зять еще не завтракали!

У входа в «Фюрерхауз» началось некоторое движение — Муссолини увидел Риббентропа. Ага, значит, англичане уже здесь — Риббентроп ездил их встречать. Мелькают знакомые лица. Вот этот, седовласый, нахмуренный, будто вчера вырезали желчный пузырь, а сегодня приходится есть жирное, — секретарь французского МИД Алексис Леже. Ах, а Боннэ, оказывается, не приехал! Жаль, жаль, дуче был бы не прочь познакомиться с ним. Вот тот, завязавший беседу с Аттолико, итальянским послом в Берлине, французский посол Франсуа Понсе. Говорят, он очень плохо относится к нынешнему режиму Германии, но не покидает своего поста. Почему? Ясно: разведчик! Подлетел Шмидт, бросил несколько слов, и Муссолини понял: уже никого не ждут.

На Чемберлена Муссолини взирал с особым интересом. Как только не изображают его карикатуристы, какими отретушированными преподносят его портреты первые страницы официальной прессы! А на поверку ничего особенного — старик как старик.

Пригласили к легкому завтраку. Муссолини глянул на часы. Половина первого — о чем они думают? Потом все газеты затрещат, что конференция была так плохо подготовлена, что не выдержала протокола.

Завтрак подали а-ля фуршет. Наверное, чтобы угодить французам. Муссолини оказался рядом с Гитлером. Возник Шмидт, фюрер что-то шепнул ему, тот приподнялся на цыпочки, чтобы быть ближе к уху дуче:

— Они не вмешаются и согласятся на все.

Муссолини недоверчиво покосился на

Шмидта, но встретил уверенный взгляд Гитлера, в котором вдруг увидел знакомый воинственный отблеск, и начал успокаиваться. В зал, украшенный флагами четырех государств, Бенито Муссолини вошел совершенно спокойным. Часы показывали без пятнадцати час пополудни, папка с переводом его речи уже лежала перед тем креслом, где ему следовало сесть, — рядом с папкой стоял флажок с розгой.

— Что же, господа, — начал Гитлер. — Я открываю нашу конференцию. Я принял решение при любых обстоятельствах 1 октября ввести войска в Судетскую область.

Присутствующие промолчали. Ничего не понятно. Кажется, собрались, чтобы как раз обсудить возможности передачи, а фюрер уже выступает с ультиматумом.

Алексис Леже склонился к Даладье:

— Почему нет председательствующего? И потом, следовало же огласить повестку дня?! Почему он сразу начал?

— Какая разница теперь, мсье Леже. До протокола ли?… — вяло отозвался французский премьер и, опустив глаза, принялся рассматривать столешницу, узор инкрустации состоял из сцепленных свастик.

Лицо Чемберлена вдруг пошло пятнами. Он обернулся к советнику Стренгу, словно ища у него поддержки, и задал Гитлеру вопрос:

— Если говорить о первом числе, господин Гитлер, то сможет ли чешское население, которое будет перемещено во внутренние районы Чехословакии, увести с собой скот?

Стренг и Вильсон переглянулись. О чем он говорит?