Правда и вымысел о второй мировой войне - Георгий Реутов

Все говорило о том, что правительство Чемберлена начало сложную дипломатическую игру. Ее суть становится ясной, если учесть, что гарантия, данная Польше без участия СССР, не имела никакой реальной ценности. Если завтра начнется война,- заявил 3 апреля 1939 г. Ллойд Джордж в палате общин, обращаясь к Чемберлену,- вы не сможете послать в Польшу ни одного батальона; я не могу понять, почему до того, как мы сами [ввязались в это страшное предприятие, мы не заручились участием России... Мы ведем опасную азартную игру". Правильную оценку новым мероприятиям Чемберлена дал несколько позже германский посол в Лондоне фон Дирксен. "Англия,- писал он,- хочет посредством вооружений и приобретения союзников усилиться и поравняться с осью, но в то же время она хочет попытаться путем переговоров прийти к полюбовному соглашению с Германией" [17].

Подавляющее большинство английских авторов признают, что гарантии Польше без их поддержки Советским Союзом были мало действенными. Трезвую оценку гарантиям дал в 1948 году Л. Нэмир. Он писал: "Со стороны Англии было необдуманным легкомыслием предлагать гарантии, а со стороны Польши принимать их. Обе, казалось, смотрели на них скорее как на ход в дипломатической игре, чем на обязательство, которое должно быть взвешено и обдумано, оценено и воплощено в военные условия" [18].

"Грубой ошибкой", одной из самых крупных, "когда-либо совершенных в истории дипломатии", назвал в 1956 году гарантии А. Тейлор. "У Англии не было практических средств для выполнения своих заверений. Декларация имела только словесную силу",- писал он еще через пять лет. В одной из последних работ Тейлор сделал попытку объяснить мотивы правительства. "Чемберлен и его соратники не думали о реальных условиях. Они нуждались в жесте, который заставит Гитлера быть умеренным и сделает Польшу способной создать, если необходимо, второй фронт" [19],- разъяснял он.

На антисоветскую подоплеку всей политики гарантий обратил внимание лейбористский историк Г. Кол. "Гарантии, предоставленные ранее Польше,- пишет он,- были совершенно бесполезны без поддержки Советского Союза, но английское правительство, вместо того чтобы прийти к соглашению с ним, когда это еще можно было сделать, подчинилось своему страху перед большевизмом и поддержало реакционные силы в Польше..." [20]. С высказыванием Кола можно только согласиться. Однако оно не характерно для английской историографии. За малым исключением историки и публицисты Англии отказываются от рассмотрения антисоветских мотивов, которые и на этот раз лежали в основе действий правительства Чемберлена.

На другую сторону политики гарантий несколько позднее указал современник событий А. Роуз. Выдвинутые в ответ на требования Гитлера о Данциге и Мемеле, они, по его мнению, стали предвозвестниками нового Мюнхена. "Не удивительно, что Гитлер считал, что мы не сдержим свое слово перед Польшей",- замечал он. Даже Э. Галифакс, соавтор политики гарантий, впоследствии был вынужден отметить, что ни Польша, ни Румыния не строили "каких-либо иллюзий относительно мер конкретной помощи, которую они могли ожидать от Великобритании, в случае если Гитлер остановит свой выбор на войне" [21].

Дополнительный свет на мотивы действий Чемберлена и Галифакса проливает биограф лорда Бивербрука П. Говард. В начале апреля 1939 года, когда газеты Бивербрука во главе с "Дейли экспресс" выступили против гарантий Польше, оценив их как меру, приближающую войну, Чемберлен попросил Бивербрука "снизить температуру" высказываний и помочь правительству. "Чемберлен дал мне понять,- вспоминал впоследствии газетный магнат,- что он не пойдет на войну... Он верил, что польская гарантия удержит Гитлера и покажет ему, что Англия стремится к сделке" [22]. Последующий ход событий показал, что политика гарантий действительно была "ходом в дипломатической игре", которую вел Чемберлен и "миротворцы".

Односторонние гарантии Польше, гарантии заведомо невыполнимые, не могли произвести и, конечно, не произвели впечатления на Берлин. 2 апреля 1939 г. Кейтель директивой № 37/39 отдал приказ о разработке "Белого плана" - плана агрессии против Польши - с тем расчетом, чтобы можно было приступить к его выполнению "в любое время" начиная с 1 сентября 1939 г.; 11 апреля "Белый план" был утвержден Гитлером [23]. Так большая дипломатическая игра, начатая Чемберленом, сразу же дала осечку. Гитлеровская верхушка правильно оценила поворот во внешней политике Англии как тактический.

Анализ мероприятий правительства Чемберлена в марте - апреле 1939 года, подчеркивает советский историк В. Г. Трухановский, показывает, что они "осуществлялись не в плане организации отпора агрессии, а в целях облегчения сговора между Англией и нацистской Германией, то есть являлись подсобными мерами в продолжающейся мюнхенской политике" [24].

Факты убедительно доказывают полную несостоятельность легенды о "дипломатической революции" марта-апреля 1939 года. Тем не менее ее продолжают широко использовать многие буржуазные авторы. Она нужна им для того, чтобы, скрыв подлинные цели и намерения правящих кругов Англии, представить их действия после 15 марта 1939 г. как решительную борьбу с дальнейшей фашистской агрессией. Она нужна им и для того, чтобы бросить тень на политику Советского Союза, который весной-летом 1939 года, несмотря на все лицемерие и маневры Лондона и Парижа, продолжал выступать за создание системы коллективной безопасности с целью предотвращения войны в Европе. Подобно ряду других фальшивых легенд и версий английской буржуазной историографии, легенда о "дипломатической революции" возникла и окрепла на почве антисоветских взглядов и действий правящих кругов Англии.

Легендой о так называемой "дипломатической революции" марта-апреля 1939 года отнюдь не исчерпываются те приемы, которые используют буржуазные историки Англии, излагая события предвоенных месяцев.

Особое внимание английская историография уделяет дипломатическим переговорам, происходившим в апреле-августе 1939 года между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР - с другой. И это понятно. Лишь путем заключения действенного военно-политического соглашения трех держав можно было предотвратить дальнейшую агрессию фашистской Германии, а при необходимости и нанести фашизму быстрый и сокрушительный удар.

Однако концепция, которая лежит в основе толкования событий и фактов у большинства авторов, вызывает по меньшей мере удивление. Так, с одной стороны, политика правящих кругов Англии изображается ими как направленная исключительно на создание "великого союза" против агрессоров. Все факты, противоречащие этому, отбрасываются или искажаются. С другой стороны, извращается, а нередко и грубо фальсифицируется внешнеполитическая деятельность Советского государства.

Особенно часто используются две равным образом фальсификаторские версии. Согласно одной из них, Советское правительство пошло на переговоры с Англией и Францией, исходя из тактических соображений. Оно якобы не хотело соглашения с "демократиями" и, преследуя своекорыстные цели, старалось столкнуть их с Германией и Италией. Другая, не менее фальшивая, сводится к тому, что Советский Союз уже весной 1939 года сделал "крутой поворот" от политики коллективной безопасности к сближению с гитлеровской Германией, и поэтому все его предложения носили "лицемерный характер". Следовательно, переговоры с ним, независимо от позиции и усилий Англии и Франции, были заранее обречены на провал.

Английская концепция тройственных переговоров начала складываться в обстановке мировой войны и резкого ухудшения англо-советских отношений. Одним из первых выступил Н. Гендерсон. В книге "Провал миссии", предисловие к которой помечено октябрем 1939 года, он выдвинул сразу, несколько лживых тезисов. "...Я считал, что с самого начала Москва не хотела заключать соглашение с нами... Главная цель Сталина состояла в том, чтобы столкнуть Германию с западными державами",- бездоказательно заявлял махровый мюнхенец. "Оттеснение" Германии в западном направлении, "умиротворение" ее торговлей и, наконец, взаимное ослабление Германии и западных держав в результате конфликта между ними, конечно в интересах "коммунистической революции",- вот, по мнению Н. Гендерсона, главные цели советской внешней политики. Попутно он высказывал традиционные сомнения насчет военных возможностей СССР. "Я никогда не верил в какую-либо эффективную или бескорыстную помощь, которую русские могут оказать полякам...",- безапелляционно замечал экс-посол [25].

В 1940 году с утверждением, что именно СССР "отказался в решительный момент от участия в эффективных мерах коллективной безопасности", выступил У. Медликот. Им же был подхвачен антисоветский тезис реакционной прессы о том, что переговоры с Лондоном и Парижем якобы были нужны Москве "как средство принудить Германию" к принятию советских условий. У Медликота видны элементы второй из двух упоминавшихся версий. Так, он заявляет, конечно голословно, что Советское правительство уже с весны 1939 года обсуждало возможность заключения пакта с гитлеровской Германией. В довольно законченной форме эта версия содержится в работе А. Джонсона "Виконт Галифакс". Ее автор не только утверждал, что советско-германский пакт был "результатом длительной подготовки", но и пытался найти рубеж, когда СССР совершил поворот от политики коллективной безопасности к "сближению" с Германией. Биограф лорда Галифакса пишет об "умиротворении", присущем якобы советской внешней политике в этот период, а И. В. Сталина называет "архимиротворцем" [26]. Положения, выдвинутые Джонсоном, впоследствии были подхвачены другими английскими авторами. Так, в 1940-1941 годах в английской буржуазной историографии складывается антисоветская по своему существу версия о "коренном повороте в политике Кремля", якобы происшедшем весной 1939 года.