Балерина из Аушвица - Эдит Ева Эгер

по всей Венгрии проходили облавы на оставшихся в стране евреев, ей удалось не попасться. Она жила в доме своего профессора, выдавая себя за нееврейку. «Однажды он сказал мне: “Завтра же начинай учить Библию. Скоро тебе предстоит проповедовать ее. Ты отправишься в женский монастырь”. Это казалось лучшим способом меня спрятать. Оттуда больше трехсот километров до Будапешта. И я носила там облачение послушницы. А потом меня узнала девушка, с которой мы вместе учились в консерватории, и я сбежала на поезде назад в Будапешт».

Прошлым летом Клара получила письмо от родителей. То самое прощальное письмо, что они написали, пока мы были на кирпичном заводе. В нем они сообщали, что нас держат в заключении, что мы пока все вместе и что нас, говорят, скоро перевезут в трудовой лагерь Кеньермезо. Я помню, как мама бросила это письмо на землю, когда нас вывозили с завода, потому что не могла отослать его по почте. Тогда мне казалось, что она сделала это от безнадежности, смирившись с нашей участью. Но благодаря рассказу Клары мамин поступок предстает передо мной в новом свете. Мама вовсе не рассталась с надеждой – наоборот, лелеяла ее. Неважно, отчаяние или надежда заставили маму выбросить письмо, – она понимала, как это рискованно. Оно прямо указывало на мою сестру, светловолосую голубоглазую еврейку, которая скрывается в Будапеште. Там черным по белому был написан ее адрес. И пока поезд вез нас в своем темном чреве прямиком в Аушвиц, какой-то незнакомый человек подобрал письмо с земли. Он мог вскрыть его. Мог выбросить в мусорный бак или оставить валяться в пыли. Мог выдать Клару нилашистам. Однако незнакомец наклеил на письмо марку и отправил Кларе в Будапешт. В это столь же трудно поверить, как и в чудесное появление сестры у дверей нашего дома. Мне видится в этом волшебство, свидетельство связующей нас спасительной нити жизни и того, что даже тогда в мире еще оставалось место для доброты. Втоптанное в дорожную пыль тремя тысячами пар ног, чьи обладатели в большинстве своем превратились в черный дым из крематорских труб концлагеря в Польше, мамино письмо воспарило над этими ужасами и полетело по назначению. А в Будапеште его прочитала светловолосая девушка, отложив свою скрипку.

Клара рассказывает нам еще одну историю, тоже со счастливым концом. Узнав из маминого письма, что нас держат на кирпичном заводе и мы со дня на день ожидаем отъезда в Кеньермезо или еще не пойми куда, Клара пришла в немецкое консульство в Будапеште потребовать, чтобы ее отправили к родным, где бы они ни находились. Охранник у дверей консульства хотел прогнать ее: «Уходи-ка ты подобру-поздорову, девочка. Нечего тебе сюда таскаться». Но Клара не примирилась с отказом. Она попробовала прошмыгнуть в здание за спиной охранника. Тот заметил ее, поймал и принялся избивать: он бил ее по плечам, по рукам, в живот и по лицу. «Убирайся», – повторил он.

«Он избил меня и этим спас мне жизнь», – подводит итог Клара.

Ближе к концу войны русские окружили Будапешт, и нацисты начали с удвоенным рвением вылавливать еще остававшихся в городе евреев. «Всем предписывалось иметь при себе удостоверения личности с указанием имени, вероисповедания и фотографией. Патрули проверяли их на каждом углу и, если там значилось, что ты еврейка, запросто могли убить на месте. Я не хотела ходить со своим, но подумала, что после войны мне понадобится какой-никакой документ, где сказано, кто я такая. Вот и решила отдать его на хранение одной подружке. Она жила возле речного порта, и, чтобы попасть туда, нужно было перейти через мост, а на мосту был кордон, и там проверяли документы. Мне говорят: “Извольте предъявить удостоверение личности”. Отвечаю, что у меня его нет, а стоявшие в кордоне солдаты – сама не знаю почему – взяли и пропустили меня просто так. Наверное, купились на мои голубые глаза и белокурые волосы. Я так и не сходила к подруге, чтобы забрать свое удостоверение назад».

Как там говорила нам мама? Не пускают в дверь – лезь через окно. Двери, ведущей в спасение, не существует. С исцелением та же история. Там только окна. Задвижки, до которых почти не дотянуться, узенькие форточки, слишком тесные щелки, куда не пролезешь, даже если ты очень худая. Но оставаться там, куда ты попала, никак нельзя. Что хочешь делай, а выход найди.

После капитуляции Германии, пока мы с Магдой в Вельсе возвращались к жизни, Клара снова отправилась в консульство, на сей раз советское, поскольку Будапешт находился под контролем освободившей его от нацистов Красной армии. Клара попробовала навести справки о нашей судьбе. Никаких сведений о нас не нашлось, зато русские предложили ей помощь, чтобы добраться до Кошице, в обмен на бесплатный концерт. «Послушать мою игру пришли две сотни советских солдат, а потом меня повезли домой на крыше вагона. Они даже присматривали за мной во время стоянок и когда я спала». В нашей прежней квартире Клара застала полнейший разгром. Мебель и вещи разграблены, в комнатах устроили конюшню, и весь пол был в конском навозе. И пока мы с Магдой в Вельсе заново учились есть, ходить и писать на бумаге свои имена, Клара за деньги давала концерты, а все остальное время драила и скоблила полы.

А потом вернулись мы. Сейчас мы уже излечились от чесотки и по очереди выходим из дома. У нас на троих всего одна пара приличных туфель. Когда наступает моя очередь, я медленно прогуливаюсь по тротуару туда и обратно, сил во мне слишком мало, чтобы уходить от дома далеко. Меня узнает сосед. «Подумать только, ты выбралась, – удивляется он. – А в детстве была такая худышка, одни косточки». Мне бы радоваться. В самом деле, я выжила наперекор всему, у моей истории благополучный конец! А меня гложет чувство вины. Почему именно мне довелось выжить? Я не нахожу ответа. По счастливой случайности? По ошибке?

На стене в гостиной до сих пор висит портрет нашей бабушки – маминой мамы. Темные волосы разделены пробором и собраны в тугой узел на затылке. Несколько непослушных кудряшек падают на гладкий лоб. Бабушка не улыбается, но в ее глазах больше понимания, чем суровости. Она наблюдает за нами взглядом строгим и всезнающим. У мамы вошло в привычку разговаривать с ее портретом, а сейчас так делает Магда. Иногда она просит у бабушки помощи. Иногда ворчит и бранится. «Нацистские ублюдки… Проклятые нилашисты…» Раньше под портретом у стены стояло пианино, но оно пропало. Оно было таким привычным атрибутом нашей жизни, что мы не замечали его, как не замечаешь собственного дыхания. Сейчас в его отсутствие комната как будто осиротела. Магду бесит обнажившаяся пустота на том месте, где стояло пианино. С его уходом из нашей жизни Магда тоже утратила важную частичку себя. Частичку своей индивидуальности. Инструмент, служивший ее самовыражению. Отсутствие пианино Магда компенсирует гневливостью. Она выплескивает свою ярость темпераментно, сочно, в полный голос, давая себе полную волю. Меня восхищает эта ее способность. Я обычно обращаю свою ярость внутрь себя, и она сбивается в тугой ком где-то в районе легких.

Магда день ото дня набирается сил, а я по-прежнему слаба. Боли в позвоночнике все еще мучат меня, из-за чего мне трудно ходить, стеснение и тяжесть в груди не проходят. Я редко выбираюсь из дома. Есть только одно место, куда меня тянет будто магнитом, только один человек, о котором я жажду разузнать, но сначала мне надо набраться сил. Собраться с духом.

Я во всем полагаюсь на сестер: Клара мне заботливая нянька, Магда – источник новостей, моя связь с внешним миром. Однажды Магда прибегает домой запыхавшись и выпаливает: «Пианино! Я нашла его. Оно там, в кофейне. Наше пианино. Его надо вернуть во что бы то ни стало».

Хозяин кофейни даже слышать не хочет, что инструмент действительно наш. Клара с Магдой по очереди приступают к нему с уговорами и мольбами. Они расписывают, как у нас дома проходили камерные концерты, как в них участвовал Янош Штаркер[11], друг Клары из консерватории, такой же, как она, юный гений,