Балерина из Аушвица - Эдит Ева Эгер

Он ждал, а чек все не приходил, и ни о чем другом дедушка не мог ни думать, ни говорить. В конце концов он дождался первой пенсии. А через неделю нас всех загнали на кирпичный завод. Я не хочу гнаться за ложной мечтой, которая потом обернется бедами и разочарованием.

«У меня дядя живет в Америке, – рассказывает Лаци, – в Техасе. Поеду к нему, буду работать и копить себе на учебу».

«А что? Мы, наверное, тоже подадимся в Америку», – говорит Магда. Должно быть, она вспомнила нашу тетю Матильду, которая живет в Бронксе. Об Америке толкуют все наши попутчики, кто вместе с нами едет на крыше вагона, и еще о Палестине. Какой смысл жить на пепелище своих потерь? Зачем нам по осколкам собирать свои разбитые жизни там, где нас не хотят? Увы, вскоре мы узнаем, какие ограничения на иммиграцию действуют и в Америке, и в Палестине. Нет нам на земле пристанища, где нас бы не ограничивали, не принимали без предубеждения. Куда бы ни подались, мы везде можем с этим столкнуться. И придется делать вид, будто мы не боимся, что нас в любую минуту разбомбят, расстреляют, столкнут в придорожную канаву. А в лучшем случае мы вынуждены ехать на крыше вагона, намертво сцепившись пальцами, чтобы не сдуло прочь ветром.

В Праге нас ждет еще одна пересадка. Мы прощаемся с Лаци, Магда пишет ему наш старый адрес в Кошице: улица Лайоша Кошута, дом шесть. Лаци обещает не пропадать. До отправления следующего поезда у нас есть время размять ноги и посидеть на солнышке, в тишине и спокойствии подкрепляясь хлебом. Мне хочется разыскать здесь какой-нибудь парк. Я хочу видеть зелень и цветы. Каждые несколько шагов я закрываю глаза и втягиваю носом запахи города, его мостовых и тротуаров, будничной суеты. Ароматы из булочных, выхлопы автомобилей, шлейфы духов. Трудно поверить, что все это точно так же существовало, пока мы переживали наш ад. Я засматриваюсь на магазинные витрины. Неважно, что у меня совсем нет денег. Конечно, потом это будет важно. В Кошице никто не станет кормить нас задаром. Но пока мне для счастья хватает и того, что все эти платья и чулки можно купить, что в продаже есть украшения, курительные трубки, канцтовары. Жизнь идет, идет и торговля. Женщина щупает ткань летнего платья. Мужчина с восхищением разглядывает ожерелье. Важны не столько сами эти вещи, сколько красота. Вот многолюдный город, где сберегли способность придумывать, делать и ценить прекрасные вещи. Скоро я тоже стану горожанкой – в каком-нибудь городе. Буду спешить по делам и покупать подарки. Буду стоять в очереди на почте. Буду есть хлеб, который сама испекла. И в память о папе буду одеваться по последней моде. А в честь мамы я буду ходить в оперу и вспоминать, как она, сидя на краешке кресла, взволнованно слушала Вагнера и по ее щекам текли слезы. Пойду в филармонию на симфоническую музыку. В память о Кларе я буду посещать все вечера, где исполняют скрипичный концерт Мендельсона. Страсть и томление. Нарастающее напряжение, а затем трепет каденции и стремительные восходящие аккорды. Смычковые заводят зловещий диалог с солирующей скрипкой, как бы угрожая ее зарождающимся мечтам. Стоя на краю тротуара с закрытыми глазами, я стараюсь уловить отзвуки скрипки Клары. Голос Магды возвращает меня в реальность.

«Очнись, Дицу!»

Я открываю глаза. Прямо перед собой посреди людской толчеи у входа в парк я вижу рекламную тумбу с афишей концерта для скрипки соло.

Я вижу фото своей сестры.

С бумажной афиши на меня смотрит моя Клари со скрипкой в руках.

Глава 12. Не пускают в дверь – лезь в окно

Мы сходим с поезда в Кошице. Наш родной город больше не относится к Венгрии. Он снова вошел в состав Чехословакии. Оглядываемся по сторонам, щурясь на июньском солнце. Денег на такси у нас нет, у нас вообще ни на что нет денег, как нет представления о том, занята ли наша прежняя квартира и как нам жить дальше. Зато мы дома и готовы отыскать нашу сестру. Наша Клара всего несколько недель назад давала концерт в Праге. Наша Клара жива, и мы найдем ее, где бы она ни находилась.

Мы идем через Местский парк к центру города. Люди сидят за столиками уличного кафе, на лавочках. У фонтана бегает детвора. Вон часы, под которыми мы с Сарой назначали юношам свидания, а потом подглядывали за ними, когда они являлись в надежде на незатейливый флирт. Вон в том бельэтаже помещалось папино ателье. Медальоны на балконной решетке отливают на солнце расплавленным золотом. Папа здесь! Я так верю в это, что уже ощущаю аромат его табака и щекотное прикосновение его усов к своей щеке. Но в окнах ателье темно. Мы идем дальше, к улице Лайоша Кошута шесть, где была наша квартира. И там, на тротуаре, почти на том самом месте, где стоял фургон, который увез нас на кирпичный завод, случается чудо. Появляется Клара – настоящая, живая, во плоти. Она стремительно выходит из парадной нашего дома. Ее светлые волосы заплетены в косы и высоко заколоты, как у мамы. В ее руках футляр со скрипкой. При виде меня она бросает его наземь, охает и бежит ко мне. «Дицука, Дицука!» – сквозь слезы всхлипывает она. Подхватывает меня на руки и как маленькую укачивает в колыбели своих объятий.

«Стой! Не трогай нас! – пронзительно вскрикивает Магда. – Мы с головы до ног в паразитах и болячках!»

Как я понимаю, в устах Магды это означает: «Дорогая сестричка, мы обезображены». А еще: «Не дай пережитому нами причинить тебе боль. Не делай хуже, нам и без того досталось. И не спрашивай, что с нами было. Ты этого не перенесешь».

Клара все укачивает и укачивает меня. «Смотрите, это моя малышка!» – счастливым голосом окликает она какого-то прохожего. В одно мгновение она становится мне матерью. Должно быть, она уже поняла по нашим лицам, что место мамы опустело и эту зияющую пустоту необходимо заполнить.

Мы не виделись с Кларой по меньшей мере полтора года. Сейчас она торопится на радио записывать скрипичный концерт. Мы с Магдой боимся хоть на миг выпустить ее из поля зрения. «Останься, ну пожалуйста! Останься», – молим мы. Но Клара и так уже опаздывает. «Если я не буду играть, нам будет нечего есть, – говорит она. – Идемте скорее в дом».

Наверное, это к лучшему, что сейчас у нас нет времени на разговоры. Иначе мы бы не знали, с чего их начать. Клара, судя по всему, тоже в ужасе от наших увечий, но оно и к лучшему. Это дает ей возможность выразить свою любовь и радость встречи в конкретных действиях, направить свои силы на наше лечение и уход за нами. Одним только покоем и отдыхом нам не обойтись. Быть может, мы так и не оправимся до конца. Зато Кларе есть чем заняться прямо сейчас. Она заводит нас домой, помогает нам сбросить грязные обноски. Укладывает нас на кровать, где обычно спали папа с мамой, застеленную белейшими простынями, – так, чтобы мы вытянулись и наши измученные тела получили отдых. Она втирает нам в покрытую сыпью кожу каламиновый лосьон. Мы с Магдой измучились от этой сыпи, а теперь она немедленно передается Кларе, и из-за зуда и жжения ей тяжело играть на скрипке. Словом, мы воссоединились и в физическом смысле тоже.

Мы с Магдой чуть ли не неделю проводим в постели – голые, обмазанные целительным каламином. Клара ни о чем нас не расспрашивает. Не задает вопросов, где папа и мама. Она говорит сама, избавляя от необходимости говорить нас. Говорит и говорит, избавляя себя от необходимости нас слушать. Все ее рассказы о том, что с ней случилось, – череда чудес. Настоящее волшебство. Потому что теперь мы снова вместе. Нам выпало необыкновенное счастье. Подобных семейных воссоединений – считаные единицы. Из пятнадцати тысяч депортированных из нашего города евреев домой вернулись не более семидесяти человек, и мы в их числе. Мамины брат и сестра погибли: их сбросили с моста, и они утонули в водах Дуная. Клара говорит об этом прямо и бесстрастно, просто как о свершившемся факте. А когда