Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. БУБНОВЫЙ КОЛЕР

Вспоминая о нем

Мы делаем его счастливым

Мы устраиваем его карьер

В солянке русской литературы

А. Хвостенко «Нерпа оберточной мысли»

— Это вы своевременно поддакнули.

Хозяин помещения поднялся из-за стола и подошел к вещи обстановки, похожей на сейф с выдающейся навстречу ручкой в форме буквы «Т». Он повернул ее под прямым углом, распахнул дверцу и стал, по-видимому, рыться, вероятно в делах своих — в наших папках. Он углубился туда, однако в спине мелькало нечто провоцирующее — дескать, дело не твое, но тебе же любопытно сунуть нос, так вот ты его и сунешь. И я сдерживал себя некоторое время, пока он рылся, а потом все-таки постепенно скосил глаза за спину Яна, в середину того, что поначалу числил за сейф. Никакие там были не папки.

Куб внутреннего пространства серого ящика был преисполнен мелких, крошечных, миниатюрных, микроскопических всяких разноцветных и блестящих кусочков, трубочек, палочек, маленьких скляночек, цилиндриков из алюминия, каучуковых змеек, протоплазматических кишочек, брезжущих газовым огоньком сосудиков, дрожащих светлячков и глазочков. Биомеханический сей агрегат мало-помалу повиновался воле Ян Яныча, которая осуществлялась путем поворотов ручечек, нажатиями кнопок и посыпанием порошочками. Ян ушел в дрызготню с головой, а ко мне изображал предельное равнодушие. Он сосредоточился теперь на плоской серой коробочке с извилинами и следил, как блестящая точка бегает по ней изнутри, руководимая щелчками и импульсами от пальцев. Что-то там ладилось, чего-то — не ладилось. Точка вдруг сделала совершенно натуралистический рисунок, почти фотографию: товарищ Куроедов сидел в углу и застенчиво сосал лисью лапку. Но Ян остался недоволен. Он удалил Куроедова и взялся за жидкости. Приоткрыл ничтожный краник. Точка отозвалась, начертив характерный контур действительного члена коллегии адвокатов адвоката Щипзагера, который бросал гневные упреки прямо в лицо силуэту гражданки Прозрачной за то, что она злоупотребила доверием сослуживца Сосонко в производственном вопросе. Высокочастотный писк их препирательств вызывал одно неразборчивое беспокойство — это, видимо, и не удовлетворяло требовательного Яна. Он кинул щепоть пыльцы на шарик контакта. Там вспыхнуло, искра раздвоилась и изобразила — ей-ей, даже и сказать грешно, что она такое изобразила, — изобразила она взаимно-семейную любовь жильцов Полиповых к коммунальным соседям Коральским, — и весьма критически реалистическим передвижническим методом: там керосинчик в суп, дуст в солонку, словом, чистый девятнадцатый век. Я не выдержал.

— Чего смеетесь? — бросил мне через плечо Ян, не отрываясь от пуналуального зрелища. — Лучше помогли бы. Держите плоскогубцы.

Я взял… На экране резвилось теперь несколько точек, которые рисовали разные поучительные случаи необыкновенной любви из литературы и жизненные примеры.

Сперва показывали зал суда, и там немощный бритый по голове подсудимый вдруг заявлял:

— Я отказываюсь от всего, что говорил на следствии. Это была ложь, вызванная шестимесячным переутомлением.

Следователь, услышав это, бледнел, хватался за сердце и падал в обморок — так потрясла его неверность и низкое предательство, не говоря уже о шестимесячном переутомлении.

Потом была сцена из Набокова — как его умозаключенный за гносеологическую гнусность Цинциннат Ц. кружился с надзирателем по камере в вальсе. Хорошая выдумка.

Но ей было куда как далеко до следующего жизненного образца сотрудничества из Солженицына, где не вымышленный, а вправду приговоренный к смерти преподаватель математики решал офицеру надсмотрщиков задачки для вечернего факультета от нечего делать в ожидании, когда приведут в исполнение.

Трилогия трагедий разрешалась сатировской драмой. Под конец серии зайчики изобразили черепообразную внутренность мнимого сейфа, склонившегося над схемой Яна и позади него благоумного пентюха с плоскогубцами в руках.

— Хотите посмотреть на ваших друзей? — пробурчал Ян и щелкнул еще раз.

Густой туман покрыл извилистую плоскость. Понемногу лицо Ведекина, бледно освещенное фонарем, изошло из моросящей тьмы. Двигались губы, вяло проговаривались и плюхались проклятые слова…

— Минуточку, — немного вновь пощелкал Ян. — Можете любоваться.

И было чем. Видимость толпы имела цвет, словно над ней погулял алюминиевый ураган. С пудрой, с краской этой сухой из распыленного металла. Тусклые серые статуи неоднородно маршировали вперед к месту захоронения. Лица были как литые, твердые, с бликами на выступах и краях прочеканенных плоскостей. Глаз прибора скользнул по общей панораме и приник к почти не выделявшейся кучке, в которой я узнал своих. Ораторствовал теперь Вукуб Кахишев. Звук его собственного голоса можно было различить как еле слышный фон, но рядом существовал еще один звук — от биологической части Янова приспособления, — оно аккуратно, кроме наивысочайших тонкостей, передавало каждую его фразу из ближайшей телефонной будки.

— А почему вы решили, что именно вылеплен? В тексте сказано: «образовал» и «вдунул», а про то, были ли приемы, с помощью которых Бог его образовал, от ремесла гончарного или какого другого, — о том Писание молчит. Но я думаю, что это была металлургия. Меня убеждает весь символический контекст. Прежде всего, самое имя — Адам. Оно означает красный цвет земли, который ей придают окислы железа, и земля тоже называется «адама» — красная. Ведь окислы металлов издавна именовались «землями», в любом алхимическом трактате такое можно найти. Когда блестящее пламя проникает в землю, оно отдает ей свой блеск, и земля восстанавливается огнем в блестящие капли металла. Это сияние, благодаря которому металл становится пригодным для изготовления зеркал, есть отражение в металле свойств того самого пламени, которое извело его из земли. И творение приобретает способность изображать Творца и внешностью, и способностью к сходным деяниям, что и уподобляется словами: «образ и подобие». Блеск зеркала в человеке — это принцип личности. Смерть представляет обратный процесс окисления металла, превращение его в прах — часто цветной, а в случае железа — рыжий — порошок. Напротив, деторождение движением материальных видимостей подобно восстановлению руды, рыжей земли. Ибо тепло женского естества изводит из естества мужского блестящее подобие мелких сфер расплавленного металла, возникающего от красной земли при особенном нагреве. Каждая такая малая сфера в своем блеске носит образ Создателя, дутье же — необходимый момент черной металлургии, отчего в тексте сказано: «вдунул».

— Но чем же мы в таком случае отличаемся от животных, у которых все происходит очень похоже?..

— К Рыжову подбираются. К фамилии. К семье его. К роду человеческому, — печально прокомментировал Ян.

Раздался новый щелчок, картина перескочила, но, судя по развитию речей, тема рода человеческого не очень продвинулась.

— Объяснение дарвинизма бессмысленно искать в нем самом, потому что если бы в нем самом заключалась его причина, его, с точки зрения Спинозы, следовало бы назвать самопричиной, а поскольку самопричина или субстанция необходимо одна, то пришлось бы признать за таковую дарвинизм и