Послание из тьмы - Роберт Чемберс

Он устал и не желал разгадывать все эти загадки. И все же он был счастлив, счастливее даже, чем если бы, утомившись, вернулся домой к теплу очага.

Он смотрел и смотрел на лицо во тьме, пока совершенно не уверился в своей правоте.

Он хотел заговорить. Но видела ли она его? Заметила ли хотя бы на миг? – спросил он себя. Он впервые перевел взгляд на собственное отражение в ряду лиц.

Его там не было: между двумя его соседями зияла сплошная темнота.

И тогда он понял, что мертв.

Когда падут могучие династии и отступят древние империи, турнепс все равно останется. Во всяком случае, тот шведский сорт турнепса, который фермеры у нас зовут просто «шведом». Нехорошо называть одним словом и народ, и растение, но так уж повелось.

На ничейной земле, где ранее была деревушка Круазий, что под Соммой, тоже разводили турнепс. И вот человек исчез из тех краев, а турнепс остался.

…«Швед» вырос так, как, наверное, никогда ранее не доводилось никому в его роду. Он был высок и могуч, он заглушил все сорняки вокруг себя. Он поднял зеленую голову над окрестной растительностью и осмотрелся. Да, человек ушел – значит, наступил День Турнепса.

Правда, шквалы над землей бушевали такие, каких раньше не случалось: из железного града. Порой он зловеще пел вокруг стебля «шведа», сшибал его листья. Тем не менее человек действительно ушел – и это был День Турнепса.

Человек, ранее обитавший тут, был непобедимым исполином по имени Французский Фермер. Легенды огорода, передававшиеся из поколения в поколение, сохранили о нем смутную память как о жестоком угнетателе, извечном враге турнепса. Некоторые из этих легенд, самые страшные, пускай сомнительной достоверности, вообще утверждали, что «швед» служил человеку и его скоту просто-напросто пищей.

Но время людской династии миновало и не вернется более.

Шквалы этой нынешней эпохи – что ж, они ужасны, но всяко лучше, чем всевластие человека. «Швед» милостиво кивнул своим подданным, растущим на соседних грядках: пришло время свободы.

Они всегда знали, что эти годы наступят. Человек на грядках был редким гостем, а вот «шведы» обитали на них непрерывно. Значит, ему в конце концов надлежало исчезнуть: столь же внезапно и без объяснений, как он появлялся ранее. Таков был символ веры турнепса. Величайший из «шведов» – тот, о ком мы говорили прежде, – осознал необратимость перемен, когда над окученными грядками начали подниматься первые ростки кустов и деревьев, которым при человеке здесь места не было. А уж когда он легко одолел множество окрестных сорняков – тех, которые человек ранее тоже нещадно выкорчевывал, полагая, что огородным культурам с ними не справиться, – великий «швед» окончательно понял: именно ему теперь пристало носить звание Властелина Нейтральной Полосы.

С тех пор он рос никем не ограниченный, самовластно распоряжаясь солнечным светом, лунным светом, каплями дождя. Раскинулся изобильно и пышно, с каждым дюймом захваченного пространства утверждаясь в своем высокомерном величии. Уже давно знал про себя: он нечто большее, чем ранее был человек. Лишь те загадочные шквалы, что, сея вокруг смерть, секли стальными осколками листву, казались равными ему.

И когда немцы отступили от Соммы, мало что в тех краях могло сравниться с Властелином. На мили и мили ничего не было выше него ростом. Сорняки склонялись перед ним; когда на грядки, крадучись, забредали две кошки, сумевшие выжить в развалинах фермы, – он надменно простирал над ними свои могучие листья. А замечать куропаток, робко шмыгающих у него в изножье, вообще было ниже достоинства великого «шведа». Даже ночные ветры, певшие траурные песни над заброшенными землями нейтральной полосы, подавали голос только с его, Властелина, разрешения.

Вот таков был День Турнепса, и многие дни длился он. Только ему повиновалась нейтральная полоса. Но однажды ночью, при свете немецкой ракеты, я наткнулся на него – и, ничего не зная о его величии, выкопал Властелина саперной лопаткой и отнес в свою траншею, чтобы приготовить солдатский ужин.

Туман поднимался, тянулся навстречу луне над полем, где уже давным-давно шла война. Он поднимался из старых воронок, вытекал из окопов, курился над нейтральной полосой и руинами ферм. Он вырастал из тления погибших бригад и до полуночи укрывал обе армии, но в полночь луна собрала его, обратила в один огромный призрак, который поднялся вверх и устремился на восток.

Он летел над людьми, одетыми в серое, уставшими от войны, летел над землей, когда-то богатой, счастливой и сильной, теперь же те, что жили на ней, страдали от голода. Летел мимо старинных колоколен, на которых больше не было колоколов, летел над страхом, страданиями и плачем и так приблизился ко дворцу в Потсдаме. Стояла самая глухая ночная пора между полуночью и рассветом, и во дворце царила тишина, чтобы Император мог поспать, и часовые не издавали ни звука, в безмолвии сменяя друг друга. И все-таки заснуть было нелегко. Представьте, что вы убили человека, что вы – убийца. Сумели бы вы заснуть? Представьте, что вы начали эту войну. Да, вы уснете, но вам будут сниться кошмары.

Призрак проник в комнату.

– Следуй за мной, – сказал он.

Кайзер вскочил так же послушно, как годы назад он, младший офицер Прусской гвардии, вытягивался на параде по стойке смирно. Тогда ему еще не посылали проклятий ни одна женщина, ни один ребенок – и вот он вскочил и двинулся следом.

Они миновали безмолвных часовых: ни один из них не попытался остановить их и не отдал честь. Они стремительно пролетели над городом, как пролетали недавно тяжелые бомбардировщики, несущие смерть, и остановились у небольшого дома среди полей. Проплыли над воротами в маленький сад, и тут призрак внезапно замер – будто ветер вдруг перестал дуть.

– Смотри, – велел он.

Смотреть? Так или иначе он не мог противиться и, взглянув, различил освещенное окно и аккуратную комнату за ним. Благодарение доброму немецкому богу, в этом не было ничего ужасного – всего лишь мирная картина.

Внезапно кайзера охватил страх, однако картина и впрямь была безмятежной: просто у очага сидела женщина с младенцем, двумя детьми постарше и мужчиной. Комната казалась такой славной. Мужчина, совсем еще молодой, был солдатом – прусским гвардейцем, и его шлем висел на стене, и порядок по-прежнему оставался нерушим. Счастливые немецкие дети тоже радовали глаз. Какой милой и уютной была комната! Она ярко сияла перед ним, различимая издалека в ночи, – вознаграждение немецкого трудолюбия и бережливости. Кругом царил порядок и опрятность, хотя люди эти были бедны. Глава семьи трудился на благо родины и, несмотря на бедность, мог позволить себе те небольшие безделушки, которые делают дом таким приятным и удобным, а людям его положения кажутся роскошью. И пока кайзер смотрел, двое детишек смеялись, играя на полу и не замечая его лица в окне.