Послание из тьмы - Роберт Чемберс

Но что же побудило дряхлого призрака сыграть такую злую шутку с порядочным семейным человеком и честным налогоплательщиком? Ах, вряд ли я смогу вам ответить на этот вопрос.

Одни говорили, будто привидение скряги совершило это, стремясь наказать моего родственника за то, что тот первоначально в него не верил; по мнению других, в действительности это был призрак не владельца мельницы, а какого-то местного водопроводчика или стекольщика, который, понятно, был заинтересован в том, чтобы жилище подвергалось непрерывному разрушению. Но никто ничего не знал наверняка.

Мы снова выпили немного пунша, а затем викарий рассказал нам свою историю.

Я вообще не сумел понять суть его рассказа и потому могу изложить его вам ничуть не более внятно, чем рассказ доктора. Более того, в эту историю, видимо, не вник никто из нас. Впрочем, если говорить о сюжетной канве, это была просто превосходная история. В ней, кажется, произошло огромное множество событий – вполне довольно, чтобы написать с десяток романов. Я никогда не слышал другой истории, которая содержала бы столько сюжетных ходов или в которой присутствовало бы такое невероятное количество персонажей.

Достаточно сказать, что в этой истории были задействованы все люди, которых наш викарий когда-либо тесно знал или хотя бы мимоходом встречал в своей жизни, и даже часть тех, о которых он только слышал. В ней были прямо-таки сотни действующих лиц, и каждые пять секунд викарий вводил в свой рассказ совершенно свежую коллекцию персонажей, а также все новые и новые события.

Ну, вот примерно в таком духе:

– И тогда мой дядя отправился в сад и взял свое ружье, но, разумеется, его там не было, и Скроггинс сказал, что в него не верит.

– Не верит в кого? И кто такой Скроггинс?

– Скроггинс! О, это был другой человек, и вы знаете, его жена…

– Что еще за жена – и при чем тут она вообще?

– Вот об этом я и говорю вам: именно она отыскала ту шляпу. Она приехала со своей двоюродной сестрой в Лондон. Ее кузина, кстати, была моей свояченицей, а другая племянница вышла замуж за человека по имени Эванс, а Эванс после того, как закончилась вся эта история, отнес круглую коробку мистеру Джейкобсу, потому что отец Джейкобса видел этого человека, когда он еще был жив, и когда он умер, Джозеф…

– Погодите, ради бога, ну их, этого Эванса с его коробкой, но что сталось с вашим дядей и ружьем?

– Ружьем! Каким еще ружьем?

– Да тем ружьем, которое было у вашего дяди в саду и которого там все-таки не было. Кого он застрелил из этого ружья – Якобса или Эванса, Скроггинса или Джозефа? И если это все-таки произошло, он совершил благой и полезный поступок, а нам доставит большое удовольствие услышать о нем!

– Нет-нет, он никак не смог бы этого сделать, потому что был заживо замурован в стене, вы ведь знаете, и когда Эдуард IV обратился к настоятелю насчет этого, моя сестра сказала, что состояние ее здоровья этого не позволяет, так как это ставит под угрозу жизнь его ребенка. Вот почему они окрестили его Горацио – в точности как своего собственного сына, который был убит в битве при Ватерлоо, прежде чем он родился, и сам лорд Нейпир сказал…

– Послушайте, а вы хоть понимаете, что говорите? – наконец спросили его мы.

Викарий ответил: «Нет», но присовокупил, что каждое слово – правда, поскольку его тетя видела все это сама. Засим мы накрыли его с головой скатертью, и он уснул.

Человек науки

…Однажды я повстречался на Стрэнде с человеком, которого очень хорошо знал, хотя и не видел много лет. Мы вместе прогулялись до Чаринг-Кросс, там пожали друг другу руки и разошлись. На следующее утро я рассказал об этой встрече нашему общему приятелю и только от него впервые узнал, что тот мой знакомый умер полгода назад.

Естественно предположить, что я обознался и принял одного человека за другого, – ошибка, которую я часто допускаю из-за плохой памяти на лица. Примечательно, однако, что всю нашу прогулку я общался с незнакомцем, находясь под впечатлением того, что он – тот самый покойный, и случайно или нет, но его ответы ни разу не указали на мое заблуждение.

Как только я закончил свой рассказ, Джефсон, который слушал очень вдумчиво, спросил, верю ли я в спиритизм «без оговорок».

– Это довольно расплывчатый вопрос, – ответил я. – Что ты подразумеваешь под «спиритизмом без оговорок»?

– Ну, веришь ли ты, что духи умерших не только властны посещать эту землю по своей воле, но и, находясь тут, способны действовать, вернее, побуждать к действию? Позволь мне привести конкретный случай. Мой приятель-спиритуалист – человек здравомыслящий и обделенный воображением – как-то рассказывал мне, что однажды вечером, когда он был один, стол, через который дух одного из друзей имел привычку поддерживать общение, по собственной воле медленно пересек комнату и прижал его к стене. Итак, может ли кто-то из вас поверить в это или нет?

– Я мог бы, – взял на себя смелость ответить Браун, – но прежде хотел бы получить представление о том приятеле, что рассказал тебе эту историю. Вообще говоря, – продолжал он, – мне кажется, разница между тем, что мы называем естественным и сверхъестественным, – это просто разница между частыми и редкими явлениями. Что же касается тех феноменов, которые мы вынуждены признавать, то я думаю, что нелогично не верить тому, что мы не способны опровергнуть.

– Со своей стороны, – добавил Мак-Шонесси, – замечу, что мне гораздо легче поверить в способность наших друзей-духов к тем причудам, которые им приписывают, чем в их желание заниматься подобными вещами.

– Ты имеешь в виду, – уточнил Джефсон, – что не можешь понять, почему дух, не связанный, как мы, требованиями общества, захочет тратить свои вечера на вымученные разговоры в комнате, полной патологически скучных людей?

– Это именно то, что мне не понятно, – согласился Мак-Шонесси.

– Мне тоже, – сказал Джефсон. – Но я думал о чем-то совсем ином. Допустим, человек умер, не исполнив своего самого заветного желания. Веришь ли ты, что его дух найдет силы вернуться на землю и закончить прерванное дело?

– Ну, – ответил Мак-Шонесси, – если допустить вероятность, что у духов сохраняется какой-то интерес к делам этого мира, то, безусловно, более резонно представить их занятия такими, как ты предлагаешь, чем верить, что они развлекаются трюками в гостиной. Но к чему же ты клонишь?

– К тому, – ответил Джефсон, оседлав стул и сложив руки на его спинке, – что сегодня утром в госпитале один старый доктор-француз рассказал мне историю. Подлинные факты немногочисленны и незамысловаты; все, что известно об этой истории, можно прочесть в отчетах парижской полиции шестидесятидвухлетней давности. Однако самая важная часть дела неизвестна – и никогда не будет известна.