Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

всем сердцем. Я хочу вам добра! Вы говорите, что любите своих командиров, так зачем же вы слушаете людей, подбивающих вас на дурные поступки? Разве тем вы спасете своих товарищей? Нет, вы сделаете им только хуже! Их вина еще не разобрана и не доказана; если вы устроите беспорядки, их назовут зачинщиками мятежа! Вы их погубите, себя погубите и меня погубите тоже! Я всегда на вас надеялся, знал, что не подведете. Я верю вам и сейчас!

Говоря так, Сергей медленно шел вдоль шеренги. Солдаты опускали глаза под его взглядом, виновато вздыхали. Но как только он скомандовал: «Разойдись!», на левом фланге крикнули:

– Не расходись, третья рота! Государева рота погибает, а третья рота спать пойдет? Здесь весь батальон! Пошли вместе просить по начальству!

Муравьев метнулся туда.

– Молчать! Кто здесь не из третьей роты? Вон отсюда!

– Нам полковник приказал обождать, мы и ждем! С места не двинемся!

– Напра-во! – скомандовал кто-то на правом фланге. – Пошли во вторую гренадерскую!

Людской поток устремился в правые двери.

– Фельдфебель! Двери запереть, из казармы никого не выпускать! – крикнул Муравьев, а сам поспешил за ушедшими, чтобы вернуть назад своих.

Растерянный Тухачевский, тоже поднятый с постели, не мог понять, что происходит. Не обращая на него никакого внимания, какие-то люди расхаживали по казарме, будя солдат. Рослые, красивые – наверное, из первой фузилёрной роты, которой раньше командовал Щербатов. Эх, был бы он здесь, ничего бы не случилось! Его любили и боялись. Муравьев объяснил Тухачевскому, что всех чужаков надо немедленно гнать, а своих не выпускать, обошел комнату за комнатой, высматривая своих и строгим голосом приказывая им идти обратно в казарму. Его слушались беспрекословно; когда он вернулся, вся третья рота была налицо, кроме взвода, отряженного в караул на маскарад. Правда, нашлись и лишние. Им капитан объявил, что никого больше не выпустит; раз полковник приказал ждать его здесь – пусть ложатся в коридоре. Всем спать!

Солдаты разошлись по своим комнатам, только пришлые сбились в кучки в коридоре, тихо разговаривая впотьмах между собой. Кто-то принес слух, что ребята из второй роты, устроившей весь этот переполох, ходили даже к полковнику Шварцу, не застали его дома, побили окна каменьями, а с мундира, вычищенного денщиком, сорвали лазоревый семеновский воротник – недостоин!

Муравьев почувствовал огромную усталость. Пожалуй, если бы сейчас кто-нибудь крикнул: «Пожар! Горим!» – он бы даже не пытался спастись. На подгибающихся ногах Сергей поплелся в фельдфебельскую, где уже сидел понурый поручик Тулубьев из первой фузилёрной роты, оказавшийся в третьей помимо воли: пытался остановить своих, а его притащили сюда. Муравьева взяло зло на Шварца: понабирал в роту всяких негодяев, лишь бы высокие и волос к волосу, голос к голосу, да еще и командовать поставил колпака! Просили же его выписать двух самых наглых в армию! А теперь хорошие люди могут пострадать…

– Караул идет! Заберет нас! – взметнулся вопль из коридора. – Ежели хотят хватать, пусть вместе хватают! Один конец!

Снова топот, крики, хлопанье дверей, треск ломаемого дерева…

– Стоять! Назад! – надрывался Муравьев.

Караул был свой, из третьей роты, возвращавшийся в казарму спать, – вновь эти баламуты коридорные подняли кутерьму и устроили кавардак! Живших в верхнем этаже удержать удалось, но из половины комнат в нижнем этаже солдаты выбежали на улицу. Оставив фельдфебеля наводить порядок, Муравьев с Тулубьевым помчались следом.

На огромной Семеновской площади собрался почти весь полк; роты перемешались. Офицеры бродили в кромешной темноте, пытаясь отличить своих, но куда там! Фельдфебели и унтеры остались по казармам, юные поручики и прапорщики и при свете дня не распознали бы своих солдат, тем более что те не оставались на месте, перебегая из кучи в кучу. Шел пятый час утра; еще не рассвело, но из слобод в город уже потянулись вереницы простого народа. Привлеченные шумом, мужики останавливались потолковать с солдатами; то тут, то там слышалось: «Государева рота! Всем миром! Один конец!»

Большой чернильный сгусток впереди шевелился с конским фырканьем; солдаты снимали перед ним фуражки. Муравьев устремился туда – это какой-то начальник! Он еще издали узнал голос Милорадовича; тот долго что-то говорил, потом скомандовал строиться.

– Как строиться? Государева рота под арестом! Пристроиться не к кому!

Милорадович сказал еще что-то.

– Наказание примем всякое, какое начальству будет угодно, но полковника Шварца терпеть мóчи нет! – отвечали ему.

– Офицеры, ко мне! – услышал Муравьев другой начальственный окрик.

Это оказался Бенкендорф.

– Господа, стройте полк! Командующий корпусом скоро прибудет сюда. Полковник Шварц отрешен от командования; ваш новый начальник – генерал Бистром. На рассвете он будет смотреть полк.

Бенкендорф дал шпоры коню и умчался. Растерянно оглядевшись вокруг, Муравьев вдруг увидел Вадковского.

– Иван Федорович! – обрадовался он. – Победа?

Полковник покачал головой.

– Я просил, умолял, доказывал, что единственный способ унять беспорядки – выпустить первую роту из крепости. Он отказал.

«Он» – это Бенкендорф?..

Второй и третий батальоны начали кое-как строиться, повинуясь командам Яфимовича и Обрескова, но люди из первого батальона мешались среди них, не давая становиться в линии; полк снова сбился в кучу.

– Потемкин! Потемкин! – пронеслось над ней, и ликующее «ура!» вырвалось разом из сотни глоток.

Потемкина окружили, обнажили головы, простирали к нему руки, просили со слезами вернуться в полк, обещая служить без всякого жалованья, лишь бы под его командой. Растроганный Яков Алексеевич мог только повторять: «Ребята! Ребята! Вы знаете: я покóрен государю, а вы будьте покорны своим начальникам».

– Мне стыдно смотреть на вас! – гневно воскликнул еще один подъехавший всадник. Муравьев узнал генерала Закревского из Главного штаба.

– А нам ни на кого смотреть не стыдно! – отвечал ему солдат, выступив вперед.

Тухачевский легонько ахнул. Это был ветеран из его роты, принявший в сражениях пятнадцать ран. Если генерал сейчас спросит его имя… Но Закревский не спросил.

– Если вы продолжите выказывать неповиновение, с вами поступят как с преступниками! – громко возвестил он. – Сюда идет конногвардейский полк! И еще шесть пушек!

– Мы под Бородином и не шесть видали, – мрачно сказал кто-то из толпы.

Громкое цоканье множества подков по булыжникам восстановило тишину – приехал генерал Васильчиков со своими адъютантами. Напрягая из последних сил свой сорванный голос, он обратился к батальонам, темневшим смутной массой в предрассветной мгле:

– Солдаты! Мне донесли, что вы требуете освобождения из крепости первой гренадерской роты. Это невозможно! Рота его величества ослушанием и своевольством сделалась виновною, я арестовал ее и велел предать суду! До высочайшаго разрешения ее нельзя освободить ни под каким видом ни от суда, ни от ареста! Ваши командиры говорили вам об этом, но вы их не слушали и