Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

Фонвизин поехал дальше в Москву, Якушкин возвратился в Жуково. Дорóгой он размышлял об этом самородке, своем тезке, на выкуп которого сам пожертвовал сто рублей. Первый его владелец, помещик из Рязани, имел в этом городе свой крепостной театр, декорации для которого писал старший брат Сибирякова. Ивана же он отправил учиться в Москву – сначала в народное училище, где мальчик пристрастился к чтению, а затем в кондитерскую. Все, как планировал сам Якушкин для своих учеников! Вернувшись в Рязань кондитером, Сибиряков, однако, убедил своего барина сделать его актером, продекламировав ему наизусть целую роль из какой-то драмы. Вышло так, как ему мечталось, но в двенадцатом году разорившийся барин продал его подполковнику Маслову, который взял Ивана с собой в заграничный поход. В походе Сибиряков выучился немецкому, писал стихи, прославлявшие подвиги русских воинов, сочинил даже любовную драму. Доброжелательно настроенные к нему офицеры предлагали помочь ему в том, чтобы не возвращаться в отечество и в крепостное состояние (сколько солдат осело тогда во Франции!), однако он не пожелал. Маслова избрали губернским предводителем дворянства. Как раз в тот год через Рязань проезжал государь; Сибиряков подстерег у лестницы флигель-адъютанта и передал ему свои стихи. До государя они, правда, так и не дошли, зато их прочитали Жуковский, Тургеневы, Федор Глинка. Павел Свиньин написал статью о Сибирякове – «Природный русский стихотворец»; ее перепечатал «Вестник Европы», потом «Отечественные записки». Сказать по правде, вирши Сибирякова были хороши только для любителя, хотя и выигрывали на фоне того вздора, какой печатали за свой счет богатые рифмоплеты. Князь Вяземский посвятил ему прекрасные стихи:

О век! Злосчастный век разврата и грехов…

Счастлив, кто сам собой взошел на высоту:

Рожденный на верхах все видит на лету,

Надменность или даль его туманят зренье,

За правду часто он приемлет заблужденье,

Обманываясь сам, страстями ослеплен,

Доверчивость других обманывает он.

Но ты страшись его завидовать породе,

Ты – раб свободный, он – раб жалкий на свободе.

Граф Милорадович в письме к Маслову выразил надежду, что тот сам захочет освободить одаренного человека, который сможет принести пользу обществу, будучи на свободе, но будет совершенно потерян для него в состоянии рабства. «Зачем он вам?» Маслов отвечал, что Сибиряков сделался ему совершенно необходим как достойный доверия письмоводитель и умелый кондитер; он ни за что не решился бы продать его опять в крепостное право, но на свободу, да еще чтобы сделать угодное его сиятельству, – отчего же? Вот только на замену Сибирякову потребуется целых два служителя, что введет его в большой расход, а он не желал бы стеснить издержек на воспитание своих малолетних детей… За Масловым состоят две тысячи сто с лишним душ в разных губерниях, и он жалуется на безденежье!

Покойный дядя Якушкина, от которого он унаследовал Жуково, был далеко не так богат, но тоже заводил барские затеи – имел свой оркестр из двадцати музыкантов и певчих. Пока Иван воевал за границей, дядя продал оркестр графу Каменскому за сорок тысяч рублей. Двое из музыкантов были записаны за самим Якушкиным; когда он вернулся из похода, граф любезно сообщил ему, что заплатит за них четыре тысячи, и просил совершить купчую без замедления. Иван отвечал, что людей своих не продаст ни за что и никому. На другой же день он выдал им отпускную.

Своих мальчиков он тоже отпустит на свободу. Запишет их в дворовые и выдаст им вольную. Мало ли что с ним может случиться. Тогда его имение заберут в опеку, а то еще государь пожалует его кому-нибудь…

В Жукове Якушкина дожидалось письмо, которое оставил «какой-то ахвицер, прискакав учёра и жестоко[29] уехав». Увидав знакомый почерк, Якушкин ахнул, выбежал из дома с письмом в руке, словно собирался мчаться вдогонку, но потом раздумал и вернулся.

Иван Щербатов сожалел о том, что не застал его: он получил отпуск на полгода, который желал бы превратить в бессрочный и, дождавшись только производства в следующий чин, выйти в отставку. Ермолаев уже подал прошение и ждет ответа. Он и братья Чаадаевы проводили Щербатова до Царского Села, далее с ним ехал Рачинский, но его пришлось оставить в деревне, в хлопотах, поэтому до Смоленска Иван добирался один, заехал в Жуково, узнал, что и у Якушкина большие хлопоты, теперь поскачет в Дорогобуж, оттуда в Москву, а оттуда в деревню. Муравьев и Тухачевский ему кланяются. Кюхельбекер[30] вышел в отставку и направляется за границу – секретарем обер-камергера Нарышкина. Свидеться теперь удастся не скоро, потому что из деревни Щербатов вновь поскачет в Москву. Царь уехал в Варшаву, когда будет назад, неизвестно; Иван не знает, чего ему ожидать, а потому не может ни на что решиться…

О своей сестре он не написал ни слова. Боится разбередить рану.

Она по-прежнему сочится кровью. Не так уж много времени прошло с рокового дня 12 ноября 1819 года, когда в сердце Якушкина вонзили раскаленный кинжал: Телания[31] вышла замуж! Он до последнего момента надеялся на чудо: свадьба расстроится, что-нибудь ей помешает… Но вызывать на дуэль Федора Шаховского, как в свое время Нарышкина, Иван не стал. Федор – умный и честный человек возвышенной души, полковой товарищ, «брат» по масонской ложе и по Обществу. Теперь он адъютант Паскевича, который, в свою очередь, состоит при Михаиле Павловиче. Жизнь в Петербурге, высший свет, свой выезд, балы, наряды, гостиные – конечно, Иван не смог бы дать Телании всего этого. К тому же Шаховской ее любит. И все же Якушкин до сих пор не может смириться с тем, что его собственная любовь – долгая, преданная, страстная – оказалась отвергнута. Да, отвергнута! Его пылкая страсть – не теплая душевная привязанность, способная питаться малым: все или ничего! Иван сжег письма, в которых Телания называла его своим братом и другом. Вот уже десять месяцев, как он не справлялся о ней. Но это не значит, что он забыл ее. О, где найти волшебное средство, чтобы забыть? Унять эту боль? Щербатов все понимает. Возможно, потому и уехал так скоро: он похож лицом на свою сестру. Однако досадно, что они разминулись! Как давно Якушкин не говорил ни с кем из нынешних семеновцев! Что-то они поделывают?

Глава пятая

Ты на меня взирать с презрением дерзаешь

И в